Я толкнула дверь спальни без стука. Простыни, которые я гладила в воскресенье, были сбиты в тугой ком. В центре этого кома, обняв моего мужа за шею, лежала девица с жидкими пепельными волосами и дешёвой татуировкой на ключице — кривой иероглиф, означавший, вероятно, «ветер» или «счастье». Владимир даже не испугался. Он прикрыл глаза рукой, как от солнца, и сказал:
— А, ты рано. Ну, давай, устраивай сцену.
Я не стала устраивать сцену. Я надела пальто, вышла на лестничную клетку, села на подоконник и позвонила свекрови. Не матери, не подруге. Свекрови. Галине Петровне которая на каждый мой ужин вздыхала: «Вовочка не любит укроп, ты же знаете».
— Галина Петровна, — сказала я. — Ваш сын сейчас в моей постели с какой то девицей с татуировкой. Я выгоняю его. Через час он будет у вашего подъезда с двумя сумками.
Она молчала ровно три секунды. А потом я услышала то, что запомнила на всю жизнь. С расстановкой, с ледяной уверенностью, с той особенной интонацией, с которой матери говорят о своих никчемных невестках:
— А знаешь Лида… Мой сын заслуживает лучшего.
Я не стала спрашивать — что значит «лучшего». Лучшего, чем жена, которая тянула на себе все, брала подработки по ночам и не жаловалась, когда он уволился из четвертого за год автосервиса, потому что «начальник козел». Лучшего, чем та, кто выхаживала её, Галину Петровну, после операции на желчном, когда сам «заслуживающий» привез мать домой и уехал, сославшись на встречу с друзьями.
— Забирайте, — сказала я. — Забирайте своего гения. Посмотрим, на сколько вас хватит содержать этого дармоеда.
Я положила трубку.
Дальше была неделя ада. Владимир приезжал за вещами трижды, потому что первый раз он забыл зарядки, второй раз — ноутбук, а третий раз пришли он и та самая девица, которую звали Аленой, и стала ходить по квартире, трогая мои книги пальцами с облезшим маникюром. Я сказала, что вызову полицию. Владимир скривился: «Ты просто завидуешь моему счастью». Я засмеялась впервые за эту неделю. Счастью. Счастью человека, который в тридцать пять лет переезжает к маме на диван.
Через месяц мне позвонила подруга и сказала, что видела Владимира с новой пассией — не с Аленой, а с какой-то фигуристой блондинкой в норковой шубе, которая в нашем климате похожа на вызов природе. «Он вел ее под руку в «Азбуку вкуса», — шептала подруга. — Она покупала пармезан за пять тысяч».
Мне было всё равно. Я отдавала скопившиеся долги, записалась на фитнес и начала читать книжки, которые годами пылились на полке. Одиночество оказалось не колючим, а мягким — как старый свитер, который можно надеть, когда никто не критикует, что он «мешковатый».
Через три месяца позвонила свекровь.
Я не узнала ее голос. Галина Петровна, которая всегда говорила как директор школы на линейке, теперь шелестела, как осенний лист под дождем.
— Лидочка, — сказала она. Имя прозвучало так жалобно, что у меня заныло под ложечкой. — Лидочка, дорогая. Милая. Я так виновата. Я… я ничего не знала. Прости меня, ради бога.
— Зачем вы звоните, Галина Петровна? — спросила я, хотя догадывалась.
— Может быть, ты… — она запнулась, кашлянула. — Может быть, ты приедешь? Как раньше? С твоим пирогом с капустой? Вовочка так любил твой пирог. А я… мне так одиноко.
— Где же Алена? — спросила я. — Или та, в норковой шубе?
Свекровь заплакала. Не театрально, как она умела раньше, а по-настоящему — с хлюпаньем, с какими-то старческими всхлипами.
— Лидочка, вернись. Всё будет по-старому. Я уговорю Вову. Он же глупый, он не понимает. Мужчины все такие, но баба должна быть мудрой. Ты мудрая, Лида. Ты прости его.
— По-старому не получится, — сказала я. — А что касается мудрости… знаете, Галина Петровна, я подумала. Вы же сами сказали: ваш сын заслуживает лучшего. Вот и забирайте его себе. Вы оба — лучшее, что есть друг у друга.
Я повесила трубку и заблокировала номер.
Прошло еще два месяца. Я сдала комнату студентке из Минска — тихой девочке, которая мыла за собой плиту и пахла ванилью. Мы пили чай по вечерам, и она называла меня «тетя Лида», хотя разница у нас была всего пятнадцать лет. Жизнь налаживалась.
И тут случилась оказия, о которой мне рассказала знакомая, работавшая в том же ЖЭКе, что и Галина Петровна.
Владимир привел в дом матери новую сноху.
Звали её Карина. Ей было двадцать три. Нет, не двадцать три — двадцать три и три квартала, как уточняла она сама в «Инстаграме», который вела с маниакальным упорством. Владимир встретил её в фитнес-клубе, куда записала мать, чтобы он «отошел от развода». Карина была инструктором. У нее были накачанные ягодицы, отсутствие брезгливости к чужим деньгам и взгляд человека, который никогда в жизни не мыл унитаз.
Они поженились через три недели после знакомства. Торжество проходило в ресторане «Уют», которое Галина Петровна оплатила последними сбережениями — что копила на новые окна и двери. Карина была в белых сапогах и белом платье, похожем на чехол для гладильной доски. Владимир был в новом пиджаке, купленном, разумеется, мамой.
Медовый месяц проходил там же — в квартире Галины Петровны. Потому что у молодоженов не было своего жилья. И не предвиделось.
Сначала свекровь была счастлива. Она говорила соседкам: «Вот, Кариночка — золото, не то что эта Лидка-зануда. Карина она знает толк в жизни». Карина и правда знала толк в жизни. Толк заключался в том, что жизнь должна кормить, поить, одевать и не задавать вопросов.
Она въехала в комнату Владимира — ту самую, где на стенах висели дипломы из автосервиса и фотография десантника (дяди Галины Петровны). И сразу же начала ремонт. Без спроса. «Галина Петровна, этот бордовый ковер на стене — это ж совковый ад, вы в каком веке живете?» Ковер сняли. Обои отодрали. Комната превратилась в нечто розово-золотое, с гирляндой «LOVE» над кроватью и ковриком с надписью «Танцуй как будто никто не видит». Коврик стоил семь тысяч. Их взяли из пенсии Галины Петровны.
Потом Карина решила, что они с Владимиром будут питаться правильно. «Никакой жареной картошки, никаких котлет. Только ПП и БЖУ». Галина Петровна, привыкшая кормить сына борщами, оказалась у разбитого корыта. Она готовила на два фронта.Себе и им. Владимир по-прежнему не работал. «Ищу себя», — говорил он и играл на Каринином ноутбуке в танки. Карина работала.Но деньги тратила чисто на себя. Еще, она вела инстаграм, выкладывала рилсы с утренней растяжкой на кухне Галины Петровны. Подписчиков было сто сорок три, из них сорок два — боты.
Через месяц Карина заявила, что устала от «этой конуры». Ей нужна была трешка. Галина Петровна, которая еле вытягивала коммуналку, попыталась возразить. Карина заплакала. Не просто заплакала — она устроила представление, достойное «Оскара»: села на пол, обхватила колени и завыла, что «никто ее не любит, что она заслуживает лучшего». Владимир, услышав эту фразу, почему-то вздрогнул. Но возражать не стал.
Галина Петровна продала дачу. Ту самую, где они с покойным мужем сажали яблони.Деньги ушли на первоначальный взнос за ипотеку в новостройке на окраине. Ипотека была оформлена на Галину Петровну. Ей семьдесят два года.
Переезд стал апофеозом. Карина велела выбросить половину вещей свекрови — «хлам, который только пыль собирает». Среди хлама оказались серебряные ложки, доставшиеся от бабушки, и свадебное платье Галины Петровны, которое она хранила сорок четыре года. Карина выкинула их в мусоропровод, «случайно перепутав» с пакетом старых газет.
Жизнь в новой квартире не стала легче. Карина завела собаку — помесь чихуахуа с кем-то очень нервным, которая гадила на ковры и лаяла по ночам. Убирала за ней Галина Петровна. Владимир устроился на работу — Карина устроила ему скандал, сравнив с мужьями своих «подруг» из инстаграм. «У всех мужья как люди, а ты кто?» Владимир пошел грузчиком в «Пятерочку». Проработал три дня, сказал, что у него грыжа, и лег на диван. Карина заставила его пойти к врачу. Врач сказал: грыжи нет, есть лень. Владимир обиделся на врача и с работы уволился.
А кульминация наступила через пол года.
Мне рассказала всё та же знакомая из ЖЭКа. Она зашла к Галине Петровне по поводу перерасчета за отопление. И застала такую картину.
Квартира была в запустении. Карина с Владимиром уехали на выходные к друзьям. Галина Петровна сидела на кухне в поношенном халате и ела гречку без соли. Потому что соли не было. И денег тоже не было. А пенсия уходила на погашение ипотеки.Осталось не много, после продажи старой квартиры.Но лет пять еще платить надо.
— Она меня выживает, — шептала Галина Петровна знакомой. — Каждый день говорит, что я старая, что я им мешаю. Вчера переставила мою кровать в коридор. Понимаете? В коридор! Раньше я спала в комнате. А теперь — где собачья лежанка. И Вовочка молчит. Он на нее смотрит как на икону. А она ему: «Купи шубу, ты меня не любишь». Он идет ко мне: «Мам, займи». А мне не у кого занять.
Знакомая спросила: «А где же та девушка, Алена?»
— Ой, не говорите, — всхлипнула Галина Петровна. — Алена ушла от него через две недели. Потому что он все деньги просил у меня, а сам в компьютер играл. А эта… эта Карина… она злая. Она как пиявка. Она и меня, и Вову. Я уже не рада, что… не рада…
Она не договорила. Но знакомой показалось, что Галина Петровна хотела сказать: «Я уже не рада, что выгнала Лиду».
Через месяц мне позвонил сам Владимир. Я не брала трубку, но он названивал с незнакомых номеров. В пятый раз я ответила.
— Лида, — его голос был сиплым, как будто он не спал несколько дней. — Лида, маму положили в больницу. Давление двести двадцать. Карина сказала, что это она притворяется. Но врачи говорят… инсульт на ногах. Она может не встать. Ты можешь приехать? Она тебя всё время зовет. «Лида», — говорит. И плачет.
Я молчала. Внутри меня что-то дрожало — маленькое, живое, то, что когда-то любило этих людей. Я вспомнила, как Галина Петровна учила меня печь пироги. Как мы первый год смеялись над одинаковыми фартуками. Важно, что тогда она была другой. До того, как её «сынок, заслуживающий лучшего», превратил её в банкомат и прислугу.
— Владимир, — сказала я. — Ты привел в ее дом новую сноху. Ту, которая «лучше» меня. Ту, которая устроила ей ад. Ты сам выбрал. Карину. Свободу. Жизнь без «скучной Лиды». Вот и живи.
— Но мама! — закричал он. — Мама просит!
— Мама хотела как лучше, — сказала я. — Для своего сына. Она получила то, что хотела. Подарок в красивой упаковке. Королевский подарок.
Я повесила трубку. Пошла на кухню, где студентка из Минска варила кофе. Мы сели пить его с моим любимым печеньем — с овсяным, без укропа, без претензий. За окном падал первый снег.
Галина Петровна выписалась через три недели. Карина встретила её словами: «Ну что, старая, пришла деньги тратить на лекарства? А нам на ипотеку нечем платить». Владимир сидел в наушниках. Говорят, Галина Петровна молча прошла в коридор, легла на свой раскладной диванчик и долго смотрела в потолок. А потом сказала тихо, сама себе:
— Заслуживает лучшего… сынок. Заслужил.
Но было поздно. Сынок заслужил. Мать получила. А Карина купила себе новую сумку — на деньги, которые Галина Петровна копила на свои похороны. Но это уже совсем другая история. Такая же страшная и такая же справедливая, как все истории про любовь, которая умеет говорить «мой сын заслуживает лучшего», но не умеет смотреть правде в глаза.
— Хватит терпеть, что твоя мать обчищает мой счёт! Я работаю, а она тратит на свои «лекарства»! С меня хватит!