– Аглаюшка, ты же не обидишься, если я закажу стейк? Самый дорогой?
Регина смотрела на меня поверх меню, и кроваво-красный ноготь скользил по строчкам. Я кивнула. Восемь лет я киваю.
Восемь лет назад, на её сорок первом дне рождения, всё и началось. Мы сидели в кафе вчетвером – я, она, её муж Эдуард и племянник Влад, тогда ещё студент. Когда принесли счёт, Регина вдруг засуетилась, начала рыться в сумочке, ахать. Кошелёк остался в другой шубе. У Эдуарда карта почему-то не сработала. Влад был студентом – с него какой спрос.
Я заплатила. Тогда сумма была небольшая – тысячи три. Я подумала: ну, сестра, бывает.
На следующей неделе она «забыла» кошелёк в магазине. Через месяц – в кино. Потом в кафе на набережной. Потом снова, и снова.
Я веду тетрадку. Обычную, в клеточку, синюю. Туда я складываю чеки – с тех самых пор. Не для скандала. Просто чтобы не сойти с ума, чтобы видеть цифры и понимать – мне не мерещится.
В тетрадке семнадцать чеков. Семнадцать «забытых кошельков» за восемь лет. Если сложить – получается около двухсот сорока тысяч рублей. При моей зарплате бухгалтера в пятьдесят восемь тысяч это ровно четыре моих месяца. Четыре месяца жизни – на стейки, креветки и коньяк родной сестры.
Дочь моя, Ника, учится на врача. Шестой курс. Мы с ней копим на первый взнос за маленькую квартиру – студию на окраине. Откладываю по десять тысяч с зарплаты. Восемь лет назад накопила бы уже на половину. А накопила – едва на четверть.
– Ты чего загрустила? – Регина махнула официанту. – Молодой человек, нам два стейка средней прожарки, салат «Цезарь» с креветками, ассорти сыров и бутылочку белого. Что-нибудь подороже, на ваш вкус.
Эдуард довольно хмыкнул. Влад со своей Светланой переглянулись и тоже стали тыкать пальцами в меню.
– А мне просто латте, – сказала я.
– Аглая, ну ты что! – Регина всплеснула руками. – Мы же отмечаем! Заказывай нормально!
– Я пообедала дома.
Регина пожала плечами. Она знала, что я всё равно заплачу. Я знала, что я всё равно заплачу. Все за этим столом знали.
Но в этот вечер у меня в сумке лежала синяя тетрадка.
Восемь месяцев назад был день рождения Регины – круглая дата, сорок девять. Она позвонила мне утром.
– Сестричка, я хочу тихо отметить. Только семья. В «Палаццо», знаешь? Маленький столик, по-домашнему.
«По-домашнему» в «Палаццо» – это полторы тысячи только за вход. Но я промолчала. Сестра же.
Когда я приехала, за столом сидели восемь человек. Какие-то её подруги, которых я никогда не видела, муж одной из них, ещё мужчина с золотой цепью. Регина махала руками, представляла меня:
– А это моя сестра Аглая, она у нас бухгалтер, такая умница, всё считает!
Подруги защебетали. Я села с краю и поняла, что попала в ловушку.
Они заказывали так, как я не заказываю себе и раз в год. Устрицы. Утка по-пекински. Три бутылки вина. Десерты с золотой пылью – я не шучу, в меню так и было написано: «с золотой пылью, четыреста граммов».
Я ела салат и пила воду. Считала в уме. Уже пять тысяч. Уже восемь. Уже одиннадцать.
Когда принесли счёт, Регина театрально схватилась за голову.
– Девочки, мальчики, какой ужас! Я же кошелёк дома оставила! Эдик, у тебя есть?
Эдик хлопал по карманам. Естественно, нет.
– Аглаюшка, выручишь? Я тебе завтра отдам, честное слово!
Подруги смотрели на меня с любопытством. Мужчина с цепью усмехался. Я открыла кошелёк. Там лежало тринадцать тысяч – моя «аварийная» сумма, которую я держала на случай, если у Ники что-то случится с зубами. Я всё высыпала. Не хватило восьмисот рублей. Эдуард, морщась, добавил из своего бумажника – оказалось, кошелёк всё-таки был.
– Ну вот, – Регина просияла, – я же говорила, мы родня, мы всегда друг другу помогаем!
Мы вышли на улицу. Я шла к метро. Регина и Эдуард сели в свой кроссовер – «Тойоту», новую, ей и года нет. Регина опустила стекло.
– Аглаюшка, ты не обижайся, я правда отдам! На следующей неделе!
Я кивнула. Я уже знала, что не отдаст.
В метро я плакала. Тихо, отвернувшись к стенке. Тринадцать тысяч – это месяц моих откладываний на квартиру дочери. Месяц, который я подарила «золотой пыли».
Дома я достала синюю тетрадку и положила туда новый чек. Семнадцатый.
И впервые подумала: а сколько ещё?
Через две недели после того дня рождения позвонил племянник Влад.
– Тётя Аглая, привет! Мы тут со Светкой подумали – заехать к тебе в гости, чайку попить. Соскучились!
Влад работает в банке. Менеджером в отделении. Я случайно знаю, сколько он получает, – он сам хвастался прошлым летом, на даче у Регины. Семьдесят пять тысяч плюс премии. Светлана – в салоне красоты администратором, тоже не голодает.
– Заезжайте, – сказала я.
Они приехали в субботу. С пустыми руками. Сели на мою маленькую кухню, и Светлана сразу заявила:
– Ой, тётя Аглая, у вас так уютно! Мы как раз не обедали.
Я поняла намёк. Достала из холодильника всё, что было: котлеты, которые готовила на три дня вперёд, картошку, салат, сыр, колбасу. Нажарила блинов. Влад уплетал за обе щеки и приговаривал:
– Тётя, ну вы кулинар! Мама так не готовит!
Светлана съела восемь блинов. Я считала. Не из жадности – просто чтобы хоть как-то держаться за реальность.
Влад между делом открыл мой холодильник без спроса, достал бутылку хорошего кефира. Ника любит, я покупаю на выходные. Влад отпил из горла, поморщился.
– Тётя, у вас кефир какой-то кислый. Вы у «Простоквашино» берите, я вам говорю. Дороже, но качество же.
«Простоквашино» стоит в полтора раза дороже. Я молча кивнула.
Светлана тем временем устроила экскурсию по моей квартире. Заглянула в спальню, потрогала покрывало, открыла шкаф.
– Ой, тётя Аглая, у вас тут блузочка висит шёлковая! Можно померить?
Это была единственная моя нарядная блузка. Бежевая, шёлк, я её надевала раз в год на корпоратив. Берегла как зеницу ока. Я молча кивнула. Светлана натянула блузку прямо поверх своей водолазки, покрутилась перед зеркалом, причмокнула.
– Сидит как влитая. А вы её всё равно почти не носите, да? Может, отдадите? Вам же уже не по возрасту такие фасоны.
Я посмотрела на неё. Двадцать семь лет. Гладкое лицо. Ни морщинки. И эта спокойная уверенность, что мне «уже не по возрасту».
– Ношу, – сказала я.
– Ну ладно, – она нехотя сняла. И положила не на место, а скомкала и бросила на кресло.
Когда они уходили, Влад застрял в коридоре.
– Тёть, а можно я у вас баночку варенья возьму? Маминого, она вам летом приносила.
Регина варенье мне не приносила. Я сама собирала вишню на даче подруги и варила в августе, в жару, до головной боли. Десять баночек – моё богатство на зиму.
– Бери, – сказала я.
Он взял три. Светлана прихватила со стола нераспечатанную пачку хорошего чая, который мне подарила Ника на Восьмое марта.
– Это же ничего, тётя? Мы же родные.
Когда дверь за ними закрылась, я постояла в коридоре. Подсчитала. Продукты – тысячи на четыре. Варенье – ну, пусть тысяча. Чай – восемьсот рублей. Шесть тысяч.
И тут произошла странная вещь. Я не заплакала. Я пошла в комнату, открыла шкаф, достала старую картонную коробку и положила в неё пустые контейнеры из-под котлет. Я не знала зачем. Просто хотела увидеть размер того, что у меня сегодня забрали.
Коробка получилась большая.
Я выставила её в коридор, к двери. Пусть стоит. Пусть напоминает.
Вечером позвонила Регина.
– Аглая, чего это ты Владу варенье не дала нормально? Он сказал, ты как-то странно посмотрела.
Я молчала.
– Аглая, ты меня слышишь? Ну чего ты вечно строишь из себя! Мы же семья!
– Слышу, – сказала я. – Слышу, Региночка.
И положила трубку. Впервые за восемь лет я положила трубку первой.
Через месяц после этого был юбилей Влада. Двадцать пять лет.
Регина организовала «скромный ужин» – опять в ресторане, опять пафосном. Меня позвали как почётную тётю. «Аглая, ты обязательно должна быть, Владик тебя так любит!»
Я пришла. В своём сером пальто, которому шесть лет. С подарком – конвертом, в котором лежало пять тысяч. Больше я позволить не могла – у Ники как раз был семестровый взнос за общежитие.
За столом сидело двенадцать человек. Друзья Влада, какие-то его коллеги из банка, Светланины подружки. Все молодые, нарядные, с айфонами последних моделей.
Заказывали так, словно завтра конец света. Стейки рибай. Лосось. Морепродукты на льду – огромное блюдо, которое вынесли вдвоём. Вино, виски, коктейли с дымом.
Я снова ела салат. Снова пила воду. Считала.
В какой-то момент Регина перегнулась ко мне через стол и зашептала на ухо. От неё пахло дорогими духами и шампанским.
– Аглая, ну что ты как сирота. Хоть бы вид сделала, что веселишься. Владик расстроится.
– Я веселюсь, – сказала я.
– У тебя лицо такое, будто ты на похоронах. Улыбнись хоть.
Я улыбнулась. Уголки рта поднялись, как по команде. Регина удовлетворённо кивнула и снова повернулась к гостям.
А я смотрела на племянника. На моего родного племянника, которого я нянчила, когда ему было два года и он называл меня «тётя Гая». Сейчас он сидел во главе стола, в дорогой рубашке, с золотой цепью на шее, и хохотал над своей же шуткой про то, как он «развёл клиента на ипотеку».
Я вспомнила, как покупала ему школьный ранец в первый класс. Регина тогда сказала, что у них «временно туго», и я взяла самый хороший, ортопедический, за восемь тысяч. Мои восемь тысяч. Влад его сразу порвал на горке.
Сколько таких ранцев? За все эти годы. Я сбилась со счёта.
Светлана, его жена, вдруг встала с бокалом.
– Я хочу сказать тост! За нашу семью, за наших родных, которые всегда рядом, всегда поддержат, всегда помогут!
Все зачокались. Светлана посмотрела прямо на меня и подмигнула. Я медленно подняла стакан с водой.
Когда официант принёс счёт, Регина даже не стала разыгрывать сцену. Просто посмотрела на меня через стол и сказала:
– Аглаюшка, у нас с Эдиком карта заблокирована, представляешь? А Владик именинник, ему нельзя платить за себя, плохая примета. Ты же выручишь?
Двенадцать человек смотрели на меня. Я открыла сумку. У меня на карте было семнадцать тысяч – остаток зарплаты до конца месяца. Счёт – двадцать две.
– У меня только семнадцать, – сказала я тихо.
– Ну ничего! – Регина махнула рукой. – Эдик добавит наличными! Видишь, выручаем тебя!
Эдик добавил. Я отдала всё, что у меня было. Остаток месяца – две недели – я доедала гречку и яйца. Ника заметила, спросила:
– Мам, ты что, на диете?
– Да, доча, – соврала я. – Решила похудеть.
Но в тот вечер, выходя из ресторана, я впервые сказала вслух. Тихо, для одной Регины.
– Региночка. В последний раз.
Она засмеялась.
– Ой, Аглая, ты как всегда драматизируешь. Ну какой последний? Мы же семья. Мы всегда вместе.
Она обняла меня, поцеловала в щёку, оставив след помады. Я всю дорогу домой чувствовала эту помаду на лице, как клеймо.
Дома я долго стояла перед зеркалом и смотрела на эту красную полосу. И на седую прядь у виска, которой раньше не было. И на серое пальто шестилетней давности.
Достала синюю тетрадку. Сложила всё. Двести сорок тысяч за восемь лет.
Двести сорок тысяч – это первый взнос за студию для Ники. Ровно. Копейка в копейку.
Я закрыла тетрадку и положила её в сумку. Не убрала в шкаф, как обычно. Положила в сумку, с которой ходила каждый день.
Зачем? Я тогда не знала.
Прошло три недели. Регина позвонила в среду вечером.
– Аглаюшка, в субботу идём в новое место! «Венеция» открылась, на проспекте! Все говорят – божественно! Я заказала столик на шестерых: мы с Эдиком, Влад со Светкой и ты. По-семейному, как ты любишь.
Я молчала.
– Аглая, ты слышишь?
– Слышу.
– Так в шесть вечера, в субботу. Не опаздывай.
Я не сказала ни «да», ни «нет». Просто положила трубку. Но в субботу пошла. С синей тетрадкой в сумке.
«Венеция» оказалась дорогим местом. Из тех, где вместо цен – маленькие точечки рядом с блюдами, и официанты говорят с придыханием. Я села на самый край дивана, поставила сумку рядом.
Регина была в новом платье. Эдик – в новой рубашке. Влад со Светланой – Светлана в шубе, которой раньше не было.
– Заказываем, девочки и мальчики! – пропела Регина. – Сегодня я угощаю!
У меня внутри что-то ёкнуло. Неужели правда?
Они заказали. Стейки – два. Лосось на гриле. Креветки в сливочном соусе. Карпаччо. Бутылку красного, бутылку белого. Десерты – тирамису, чизкейк, мороженое с фруктами.
Я заказала латте. Двести восемьдесят рублей. И больше ничего.
– Аглая, ну ты опять! – Регина закатила глаза. – Что ты как не родная!
– Я не голодна.
Они ели. Громко смеялись. Влад рассказывал какие-то истории про клиентов в банке. Светлана хихикала и подкладывала ему креветки. Эдик пил вино и крякал от удовольствия.
Я пила свой латте маленькими глотками. Растягивала. Час. Полтора. Два.
Когда тарелки опустели, Регина махнула официанту:
– Счёт, пожалуйста!
Официант принёс кожаную папку. Регина открыла её, посмотрела, и лицо её сделалось трагическим.
– Господи! Эдик! Я кошелёк дома оставила! В другой сумочке!
Эдик начал привычно хлопать по карманам.
– И у меня карта в куртке, в гардеробе… а куртку сдали… ой, как неудобно.
Влад тут же подхватил.
– Тёть Аглая, мы со Светой только зарплату завтра получаем, у нас на карте по триста рублей.
Светлана закивала. Все четверо повернулись ко мне. Привычная картина. Сейчас я открою кошелёк, отдам всё, что есть, и снова буду две недели есть гречку.
И тут я почувствовала, как у меня в груди стало очень тихо. Не зло, не страшно – просто тихо. Как будто кто-то выключил радио, которое играло восемь лет.
Я открыла сумку. Не достала кошелёк. Достала синюю тетрадку.
Положила её перед Региной.
– Что это? – она прищурилась.
– Это чеки. За восемь лет. Семнадцать штук. Двести сорок тысяч рублей.
Регина застыла. Эдик перестал хлопать по карманам. Влад со Светой переглянулись.
– Ты что, считала? – голос у Регины стал тонким.
– Считала.
– Ты… ты сестра мне или налоговая инспекция?
– Я сестра. Поэтому восемь лет молчала. Сегодня говорить буду.
Я подозвала официанта. Молодой парень подошёл, вежливо склонился.
– Молодой человек, сделайте мне отдельный счёт. Только за мой латте. Двести восемьдесят рублей.
Официант заморгал.
– Простите?
– Отдельный счёт. На один латте. Я плачу только за себя.
Регина схватила меня за руку. Ногти впились в кожу.
– Ты с ума сошла?! Тут же на пятнадцать тысяч заказано!
– Четырнадцать восемьсот, – сказала я. Я успела посмотреть в папку, пока она ахала. – Четырнадцать тысяч восемьсот рублей. Это меньше, чем устрицы на твоём дне рождения. Меньше, чем юбилей Влада. Гораздо меньше, чем восемь лет моей жизни.
Я открыла кошелёк, достала ровно триста рублей и положила на стол.
– Сдачу оставьте себе, – сказала я официанту.
Встала. Взяла своё серое пальто. Сумку с пустой уже тетрадкой – зачем мне теперь эти чеки? Они своё дело сделали.
Регина вскочила.
– Аглая! Ты не посмеешь! Это же родня!
Я обернулась в дверях.
– Региночка. Родня – это когда в обе стороны. А когда восемь лет в одну – это уже не родня. Это работа. Бесплатная. И я с этой работы увольняюсь.
И вышла.
На улице шёл мокрый снег. Я застегнула серое пальто на все пуговицы и пошла к метро. Не оглядываясь.
Внутри было странно. Не страшно, не радостно – просто пусто. Как будто из меня вынули большой тяжёлый камень, и теперь непонятно, как ходить без него.
Я дошла до перекрёстка и остановилась под фонарём. Огляделась. Город был обычный – машины, лужи, чьи-то спины в куртках. Никто на меня не смотрел. Никто не показывал пальцем. Земля не разверзлась.
Я просто заплатила за свой кофе. И ушла.
Двести восемьдесят рублей. Самые дорогие двести восемьдесят рублей в моей жизни. И самые дешёвые.
В метро я села у окна. Достала телефон. Уже было три пропущенных от Регины. Я выключила звук. Не насовсем – просто на сегодняшний вечер. Хотелось тишины.
Дома Ника жарила яичницу. Подняла голову, посмотрела на меня внимательно.
– Мам, ты какая-то другая.
– Какая?
– Не знаю. Лёгкая.
Я улыбнулась. Сняла пальто. Повесила на крючок. Села за стол.
– Ника, давай в воскресенье съездим посмотрим ту студию на Молодёжной. Помнишь, мы откладывали?
Ника замерла со сковородкой в руке.
– Мам, у нас же ещё не хватает.
– Хватит, – сказала я. – Скоро хватит. Уже совсем скоро.
Она ничего не ответила. Только подошла и обняла меня сзади за плечи. Я закрыла глаза. На кухне пахло жареным луком и хлебом.
Телефон в сумке вибрировал. Регина звонила в седьмой раз. Я её не слышала.
Прошло два месяца.
Регина не звонит. Совсем. Эдик не звонит. Влад прислал длинное голосовое в мессенджере – я не стала слушать, сразу удалила. Светлана выложила в соцсетях пост про «жадных родственников, которые позорят семью на людях». Без имён, но все поняли.
Двоюродная тётя из Воронежа позвонила – интересовалась, правда ли я бросила сестру с неоплаченным счётом «прямо в ресторане, как побирушку». Я сказала: правда. Тётя поджала губы и положила трубку.
По всей родне идёт молва. Аглая зажралась. Аглая зачерствела. Аглая забыла, что такое семья.
А я первый раз за восемь лет купила себе новое пальто. Не дорогое – на распродаже, тёмно-синее, с большими пуговицами. Старое серое выбросила. Без сожаления.
И ещё. На прошлой неделе мы с Никой подписали договор на студию. Двадцать восемь квадратов, окна во двор, седьмой этаж. Первый взнос – двести сорок тысяч. Ровно та сумма из синей тетрадки. Копейка в копейку.
Я отдала эти деньги в банке и почувствовала, как у меня в груди снова стало тихо. Только теперь это была другая тишина – не пустая, а полная.
Ника плакала, когда мы вышли из банка. Обнимала меня и говорила:
– Мам, спасибо, мам, спасибо.
А я думала о Регине. О том, как она там – в своей норковой шубе, в новой «Тойоте», с маникюром цвета крови. И о том, что родная сестра восемь лет ела мою жизнь. Маленькими кусочками. По устрице, по креветке, по чашке кофе с золотой пылью.
Иногда мне снится тот ресторан. «Венеция». Лица за столом – удивлённые, обиженные, злые. Папка со счётом. Молодой официант с круглыми глазами.
И я просыпаюсь, и думаю: а правильно ли я сделала?
Может, надо было поговорить дома, по-тихому? Может, надо было ещё разочек заплатить, а потом уже разорвать? Может, нельзя так – на людях, с тетрадкой, с отдельным счётом за латте?
А может, восемь лет – это уже слишком много, и тихих разговоров с Региной не бывает? Я с ней пятьдесят два года знакома. Тихие разговоры она не слышит.
Не знаю.
Девочки, скажите вы. Перегнула я тогда в «Венеции»? Или восемь лет – это уже хватит, и пора было встать и уйти?
«Я открыла свой счёт» — сказала невестка мужу, и свекровь поняла, что больше не сможет копить её зарплату на квартиру младшему сыну