Я смотрела на свою грудь. По светлому шелку, по самому дорогому моему платью, которое я купила на аукционе в Хельсинки ещё до всех этих закрытых границ, медленно ползло густое белое пятно. Оно пахло резко, приторно-химически, перебивая аромат запеченной утки и дорогих духов приглашенных дам. Ксения стояла напротив, сжимая в руке мою же рабочую банку с титановыми белилами, которую я опрометчиво оставила на комоде в прихожей.
— Лидочка, ну как же так? — свекровь, Антонина свет-Михайловна, прижала ладонь к щеке, но в глазах её я увидела не сочувствие, а ту самую искру, которая бывает у зрителей в цирке, когда акробат летит мимо трапеции. — Ксюшенька, ну ты же нечаянно?
Ксения не ответила. Она улыбалась. Это была улыбка человека, который только что сбросил атомную бомбу и теперь наслаждается грибовидным облаком. Она медленно поставила банку на белоснежную скатерть — прямо рядом с тарелкой моего мужа. Белая капля сорвалась с края жестянки и шмякнулась в соусницу.
— Ой, — Ксения картинно прикрыла рот ладонью. — Руки дрожат. Устала я, Лида. Ты же у нас великая труженица, а я так, принеси-подай. Вот и не удержала.
Я переложила салфетку из левой руки в правую. Три раза. Пальцы чувствовали шершавый край льна, и это помогало не смотреть на Ксению. Если бы я посмотрела на неё сейчас, я бы увидела её расширенные зрачки — она упивалась моментом. Гости за столом — коллеги мужа по портовому управлению, их разодетые жены — замерли. В воздухе пахло не просто краской. Пахло публичной казнью.
— Это белила на льняной олифе, — сказала я. Голос звучал ровно, даже слишком. — С добавлением сиккатива номер сорок два.
— Да мне плевать, Лида! — Ксения вдруг сорвалась на визг. — Тебе платье дороже семьи? Посмотри на себя! Сидишь тут, королева реставрации, ключиком своим на шее бренчишь, а мать родную в пансионат сдать хочешь!
Это была ложь. Чистая, дистиллированная ложь, которую Ксения готовила весь вечер. Антонина Михайловна сама просилась в санаторий «Северная Ривьера» на две недели, а Ксения преподнесла это как попытку избавиться от матери.
Я встала. Белое пятно на животе уже начало подсыхать по краям. Титановые белила — штука коварная. Они не просто пачкают. Они въедаются в структуру волокна, если их не снять вовремя специальным составом.
— Лида, ты куда? — муж, наконец, обрел дар речи. Он смотрел на банку с краской так, будто это была живая кобра. — Ксюша просто… она на нервах. Извинись, Ксюш.
— И не подумаю! — Ксения гордо вскинула подбородок. — Пусть знает свое место. А то возомнила — из Питера приехала, мебель старую ковыряет, деньги лопатой гребет…
Я вышла из комнаты, не дослушав. В коридоре я остановилась у зеркала. Латунный ключик на тонкой цепочке холодил кожу в ямке между ключицами. Это был ключ от секретера восемнадцатого века, который я восстанавливала уже полгода. Моя гордость. Моя броня.
Интересно, она хоть понимает, что она открыла? — подумала я, глядя на свое отражение. Внутри не было слез. Было то самое чувство, которое возникает, когда снимаешь слой старого, потемневшего лака с дубовой панели: азарт первооткрывателя.
Я прошла в свою мастерскую — небольшую комнату в конце коридора, где пахло воском, скипидаром и старым деревом. Здесь было прохладно. На рабочем столе лежали шпатели, кисти и та самая баночка со смывкой, которую я приготовила для завтрашней работы.
Я взглянула на настенные часы. Было 19:42.
Спустя минуту я услышала в коридоре шаги. Тяжелые, уверенные. Ксения. Она не могла оставить меня в покое. Ей нужно было увидеть мои слезы, услышать всхлипы. Ей нужен был финал её триумфа.
Она влетела в мастерскую, даже не постучав.
— Спряталась? — она прислонилась к дверному косяку. — Думаешь, сейчас твой Юра прибежит утешать? Не прибежит. Он сейчас с Борисом Ивановичем контракт обсуждает. А ты тут… в пыли своей ковыряйся.
Она прошла вглубь комнаты. Её глаза загорелись, когда она увидела на верстаке тот самый секретер. Редкая вещь, шпон карельской березы, инкрустация перламутром.
— И вот за эту рухлядь тебе платят столько, сколько я за год не зарабатываю? — Ксения протянула руку к столешнице.
— Не трогай, — сказала я, продолжая возиться с флаконами. — Там свежий состав.
— Ой, напугала! — Ксения рассмеялась. — Состав у неё. Да я тебе сейчас все твои составы…
Она схватила с полки первую попавшуюся банку. Это была моя гордость — смесь на основе даммарового лака и секретного ингредиента, который я заказывала у старого мастера в Венеции.
— Ксения, поставь на место. Ты не понимаешь, что это.
— Я всё понимаю, Лидочка. Ты нас за людей не считаешь. Думаешь, мы тут в Выборге лаптем щи хлебаем?
Она вдруг резко открыла банку. Запахло чем-то сладким и тягучим. Ксения, не глядя, плеснула содержимым на секретер. А потом, видя, что я не кидаюсь на неё с кулаками, сделала то, чего я никак не ожидала. Она обмакнула ладонь в банку и начала размазывать лак по полированной поверхности.
— Вот тебе! Вот тебе твоя реставрация! — приговаривала она. — Будешь заново делать! Ночами сидеть!
Я смотрела на часы. 19:46.
— Ксения, — сказала я очень тихо. — Посмотри на свои руки.
— А что руки? Отмоются! — она вытерла ладони о свои нарядные брюки из полиэстера. — Не сахарная!
Она вышла, громко хлопнув дверью. Я осталась в тишине. На секретере медленно расплывалось пятно венецианского состава. Но меня волновало не это.
Я знала, что этот лак имеет одну особенность. Он не просто сохнет. В контакте с определенными видами синтетики — а на Ксении были именно такие брюки — он вступает в реакцию полимеризации в течение десяти-двенадцати минут. И становится твердым, как эпоксидная смола. Причем выделяет при этом приличное количество тепла.
Но самое интересное было не в лаке. Самое интересное было в том, что Ксения, когда размазывала его, случайно задела лицо. На щеке и возле губ у неё остался отчетливый блестящий след.
Я взяла свой маленький шпатель и положила его в карман халата.
В гостиной снова было шумно. Кто-то затянул «Вечер на рейде», муж смеялся баритоном, подливая коньяк Борису Ивановичу. Ксения сидела на своем месте, раскрасневшаяся, триумфальная. Она что-то жарко шептала на ухо свекрови, и та одобрительно кивала, поглядывая на дверь, в которой должна была появиться «заплаканная» я.
Я вошла. Без халата, в том самом платье с белым пятном. Я не пыталась его застирать. Я просто несла его как флаг.
— О, Лидочка вернулась! — Борис Иванович, грузный мужчина с лицом цвета перезревшего помидора, приветливо махнул рукой. — А мы тут за ваш тандем пьем! Юра говорит, вы в Выборге скоро свой музей откроете!
— Музей древностей и странностей, — подала голос Ксения. Она вдруг заерзала на стуле. — Только вот некоторые экспонаты ведут себя странно. Правда, Лида?
Я села напротив неё.
— Ксения, ты как себя чувствуешь? — спросила я, наклонив голову.
— Прекрасно! Лучше всех! — она хотела вскинуть подбородок, но у неё это получилось как-то неловко. Она поморщилась и почесала щеку. — Что ты на меня так смотришь?
— У тебя на лице что-то блестит, — заметила жена Бориса Ивановича, Алла, дама строгих правил и безупречного макияжа. — Ксюша, дорогая, ты где-то испачкалась?
Ксения схватила салфетку и с силой провела по щеке.
— Ой! — она дернулась. — Что это… кусается?
Процесс пошел, — подумала я. 19:54. Восемь минут с момента контакта.
Венецианский лак — это не просто смола. Это смесь с добавлением кристаллов мастики и эфирных масел, которые при нагревании создают эффект «второй кожи». В реставрации это используется для укрепления разрушенного древесного волокна. На человеческой коже, да еще и приправленной дешевым тональным кремом, эта смесь превращалась в подобие армированного бетона.
— Ксюша, у тебя… у тебя рот как-то… — Антонина Михайловна осеклась.
Ксения попыталась улыбнуться, но правый угол её рта остался неподвижным. Она снова потянулась рукой к щеке, но её пальцы — те самые, которыми она так щедро мазала мой секретер — вдруг прилипли к ткани брюк.
— Ой, — она попыталась отдернуть руку. — Что за… Юра!
Муж обернулся.
— Ксюх, ты чего?
— Я… я… — Ксения попыталась открыть рот шире, но лак уже схватился.
Это выглядело жутковато. Представьте себе маску в венецианском стиле, которая внезапно ожила, но только наполовину. Правая часть её лица застыла в гримасе легкого недоумения. Кожа под лаком начала стремительно розоветь — реакция полимеризации всегда идет с выделением тепла. Градусов сорок пять, не меньше. Не ожог, но очень неприятно.
— Лида, что это? — Ксения посмотрела на меня глазами, в которых начал зарождаться настоящий, непритворный страх.
Она попыталась встать, но не смогла. Её ладонь намертво приварилась к бедру. Полиэстер её брюк под воздействием растворителя в лаке начал плавиться, намертво переплетаясь с волокнами смолы и кожей пальцев.
— Это то, что ты взяла без спроса, — сказала я, продолжая есть свою утку. — Помнишь, я говорила, что не стоит трогать банку?
— Лида! — Юра вскочил. — Сделай что-нибудь! Ей же больно!
— Конечно, больно, — я отложила вилку. — Химическая реакция. Ксения решила, что она великий реставратор. Она решила, что может распоряжаться моей работой, моими материалами.
Гости замолчали. Борис Иванович поставил рюмку мимо стола.
Ксения попыталась что-то сказать. Из её горла вырвался странный, хриплый звук. Она хотела закричать — от боли, от паники, от унижения — но её губы были плотно запечатаны прозрачной, невидимой пленкой, которая с каждой секундой становилась всё жестче.
— Помогите… — это было похоже на свист проколотой шины.
— Лидия Степановна, ну нельзя же так! — Антонина Михайловна задрожала. — Это же сестра! Ну, облила она тебя, ну, платье испортила…
— Она не просто платье испортила, — я встала и подошла к Ксении. — Она залезла в мою мастерскую. Она облила антикварный секретер стоимостью в три миллиона рублей составом, который невозможно смыть обычным растворителем.
Я наклонилась к самому уху золовки. Она пахла паникой и жженой синтетикой.
— Знаешь, Ксюша, — прошептала я так, чтобы слышала только она. — У тебя осталось примерно три минуты до того, как лак полностью кристаллизуется. Если ты сейчас начнешь дергаться, ты сдерешь кожу вместе с брюками.
Ксения замерла. Её глаза стали огромными, как блюдца. По щеке скатилась слеза, но она не смогла преодолеть барьер из лака и застыла у самого века, как муха в янтаре.
— Юра, неси воду! — крикнула свекровь.
— Вода не поможет, — отрезала я. — Только хуже сделает. При контакте с водой мастика становится белой и колючей, как наждак. Она будет раздирать её изнутри при каждом движении мимических мышц.
Юра застыл с графином в руках.
— И что делать? — он смотрел на меня с мольбой.
Я посмотрела на часы. 20:00.
— Сейчас мы все пойдем в мою мастерскую. Все вместе. Борис Иванович, вы же хотели посмотреть, как работают профессионалы? Вот, посмотрите на результат работы дилетанта.
Я взяла Ксению за локоть. Она была жесткой, как манекен. Её рука, прилипшая к бедру, заставляла её идти вприсядку, хромая на правую ногу. Гости потянулись следом, как завороженные. Это была странная процессия: я во главе, за мной — скрюченная, безмолвная Ксения, и свита из напуганных родственников и важных портовиков.
В мастерской всё еще пахло венецианским лаком. На секретере сияло пятно. Ксения увидела его и затряслась.
— Садись, — я указала ей на табурет для посетителей.
Она рухнула на него.
— Лидочка, делай же что-нибудь! — свекровь уже почти плакала. — Видишь, она не может ничего сказать! Она извиниться хочет!
— Она не может извиниться, Антонина Михайловна. Не потому, что лак мешает. А потому, что она не умеет. Но ничего, сегодня мы будем учиться.
Я достала из шкафа тяжелый флакон из темного стекла. На нем не было этикетки, только номер.
— Это нейтрализатор, — пояснила я гостям. — Стоит около двухсот евро за сто миллилитров. Ксения, ты ведь понимаешь, что сейчас происходит?
Ксения попыталась кивнуть. Её веко нервно дергалось.
— Юра, — я повернулась к мужу. — Ты ведь завтра собирался покупать Ксении новый телефон? Пятый за год, кажется?
Юра замялся.
— Ну… она просила…
— Так вот, телефона не будет. Потому что сейчас Ксения оплатит мне испорченный состав и реставрацию этого пятна на секретере. А еще — очистку своего лица.
Я открутила крышку флакона. Запахло цитрусом и сталью.
— Но есть одна проблема, — я сделала паузу, глядя на Ксению. — Нейтрализатор работает очень быстро. И очень… активно. Будет ощущение, что тебе в лицо втирают битое стекло. Но если ты не вытерпишь восемнадцать минут неподвижности, лицо останется таким навсегда.
Ксения издала какой-то булькающий звук.
— Выбирай, — я поднесла флакон к её лицу. — Либо ты сейчас сидишь здесь восемнадцать минут, не издавая ни звука, и мы забываем о твоем поведении. Либо я вызываю скорую, и они отдирают это вместе с верхним слоем эпидермиса в челюстно-лицевой хирургии. Как думаешь, что выберет Борис Иванович как твой потенциальный работодатель? Ему нужны сотрудники, которые умеют держать себя в руках?
Борис Иванович хмуро посмотрел на Ксению.
— Да уж, — пробасил он. — Как-то это всё… некрасиво, Ксения Игоревна. Очень некрасиво.
Ксения закрыла глаза. По её подбородку, там, где лак еще не успел застыть окончательно, текла струйка пота.
Я смочила ватный тампон в нейтрализаторе.
— Время пошло, — сказала я.
Первые три минуты Ксения сидела неподвижно. Потом её начало мелко трясти. Я видела, как под прозрачной коркой лака кожа на щеке стала ярко-малиновой. Нейтрализатор растворял смолу, превращая её в горячую, липкую жижу, которая тут же начинала испаряться. Это действительно было больно — я знала это, потому что однажды капля такого лака попала мне на тыльную сторону ладони.
Но Ксения молчала. Она не могла кричать — не только из-за лака, но и из-за того страха, который я в неё вложила. Она смотрела на Бориса Ивановича, на его жену, на своего брата. Она видела в их глазах не сочувствие, а брезгливое любопытство.
— Восемь минут, — сказала я, глядя на секундомер. — Самый ответственный момент. Сейчас пойдет реакция с тканью брюк.
Я присела перед ней. Ксения смотрела на меня с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг неё должен был закипеть. Но за этой ненавистью пряталось осознание: она проиграла. Впервые за всю жизнь её «нечаянная» подлость не сошла ей с рук. Её не пожалели, не оправдали «плохим настроением». Её поставили в рамки технологии.
— Знаешь, — я начала медленно втирать состав в районе её бедра, — я ведь действительно хотела тебе помочь. Юра просил устроить тебя в архив порта. Сказал, что ты способная, просто неприкаянная.
Ксения дернулась. Её приклеенная рука задрожала.
— Сидеть! — прикрикнула я. — Хочешь оставить кусок мяса на штанах? Сиди смирно.
Она застыла.
Свекровь в углу мастерской тихонько шмыгала носом, но подойти не решалась. Юра стоял рядом со мной, бледный, подавленный. Он только сейчас начинал понимать, какую змею он пригрел под маской «бедной младшей сестренки».
— Лида, может, хватит? — шепнул он.
— Осталось пять минут, — я не глядела на него. — Технологию нарушать нельзя. Ты же знаешь, Юра. Если я сейчас остановлюсь, реакция пойдет вглубь.
На двенадцатой минуте Ксения начала плакать. Слёзы прокладывали себе путь через растворяющийся лак, оставляя на лице белесые дорожки. Она была похожа на тающую восковую фигуру. Уродливую, жалкую и совершенно не опасную.
Борис Иванович вздохнул и поправил галстук.
— Пожалуй, мы пойдем, — сказал он, обращаясь к Юре. — Ужин был… содержательный. Лидия Степановна, ваше мастерство впечатляет. Не только в дереве, но и в людях.
— Благодарю, Борис Иванович. Юра вас проводит.
Когда дверь за гостями закрылась, в мастерской стало очень тихо. Слышно было только, как тикают часы и как прерывисто дышит Ксения.
— Всё, — сказала я, когда стрелка замерла на отметке восемнадцать.
Я взяла чистую ветошь, смоченную в масле, и одним уверенным движением провела по щеке Ксении. Лак сошел одним пластом, похожим на змеиную чешую. Под ним была чистая, хоть и воспаленная кожа. Потом я занялась её рукой. Ткань брюк, конечно, была безнадежно испорчена — на бедре зияла некрасивая дыра с оплавленными краями, но рука была свободна.
Ксения медленно подняла ладонь. Посмотрела на пальцы. Потом на меня.
Её рот открылся. Она сделала глубокий вдох. Я приготовилась к потоку брани, к визгу, к истерике.
Но Ксения молчала. Она просто не могла издать ни звука. То ли от пережитого шока, то ли от того, что пары нейтрализатора на время парализовали связки — я знала, что такой побочный эффект возможен, если дышать слишком глубоко.
Она встала. Её ноги подкашивались. Она не посмотрела на мать, не взглянула на брата. Она побрела к выходу, прикрывая дыру на брюках ладонью.
— Ксюша! — свекровь кинулась за ней. — Ксюшенька, подожди!
Я осталась одна в мастерской. На верстаке лежал испорченный секретер. На полу — обрывки лаковой пленки.
Я подошла к шкафу, достала баночку с полиролью и мягкую фланель.
Завтра будет много работы, — подумала я. Сначала сниму это пятно, потом пройдусь воском. К вечеру будет как новый.
Я взяла шпатель, который всё это время лежал у меня в кармане, и аккуратно соскребла остатки лака со столешницы.
Юра вошел в комнату тихо. Он долго стоял в дверях, глядя на мою спину.
— Она уехала, — сказал он. — Такси вызвала. Мама с ней поехала.
Я не обернулась. Я терла дерево, чувствуя, как оно нагревается под моими пальцами. Как оживает его рисунок, как возвращается глубина цвета.
— Платье жалко, — сказал Юра. — Хорошее было.
— Платье — это просто шелк, Юра, — я остановилась и посмотрела на него. — Его можно отстирать. Или выбросить. А вот то, что она сделала в этой комнате… это не отстирывается.
Я снова повернулась к секретеру. Под моей рукой карельская береза начала светиться тем самым медовым светом, ради которого я и выбрала эту профессию.
— Иди спать, — сказала я. — Мне нужно закончить слой.
Я окунула палец в баночку с воском. Латунный ключик на груди тихо звякнул, коснувшись края верстака.
Я работала в полной тишине. Секретер принимал воск, впитывал его, становясь гладким и теплым.
Если история тронула — подпишитесь. Каждый день новые истории.
— Да кому ты нужна?