Я стояла в прихожей и смотрела на коробку, в которой еще утром лежала папка с документами на «Киа». Коробка пахла пылью и старым картоном. Я переложила скальпель в чехле из правого кармана куртки в левый. Потом обратно. Металл через кожу ощущался холодным и надежным. В реставрации главное — не торопиться. Когда снимаешь слой потемневшей олифы с холста восемнадцатого века, одно резкое движение может уничтожить авторский слой. С людьми так же. Я знала это, но руки все равно мелко дрожали.
— Лариса, ну что ты там копаешься? — Голос Риммы Савельевны донесся из кухни, перекрывая шум закипающего чайника. — Костя просил передать, что заберет зимнюю резину завтра. А ты давай, не задерживайся. Тебе еще на новую квартиру перевозиться, а там, говорят, лифт через раз работает.
Я ничего не ответила. (Я думала о том, что лифт на моей новой съемной квартире работает идеально, в отличие от нашей семейной жизни, которая рассыпалась, как пересохший грунт на плохой иконе.)
— Римма Савельевна, где документы на машину? — Я вышла на кухню.
Свекровь сидела за столом, обложенная квитанциями за свет и воду. Она всегда проверяла их с лупой, выискивая лишние копейки. Сейчас она даже не подняла головы. Ее пальцы, сухие и узкие, методично расправляли уголок одного из чеков. Она переставила сахарницу на пять сантиметров вправо. Посмотрела. Переставила обратно.
— Какие документы, деточка? — Ее голос был патокой, в которую подмешали битое стекло. — Все документы у Кости. Ты же знаешь, он мужчина, он занимается техникой. А ты… ну что ты в этом понимаешь? Твое дело — картинки ковырять.
— Машина куплена в браке, — я начала говорить медленнее, выделяя каждое слово. — Оформлена на меня. Деньги на нее давали мои родители после продажи дедушкиной дачи. ПТС и СТС лежали в той коробке, которую я упаковала вчера вечером. Сейчас их там нет.
Римма Савельевна наконец посмотрела на меня. В ее глазах не было ни капли сочувствия, только холодный расчет коллектора. Она знала, что я ухожу. Знала, что Костя проиграл очередную порцию денег, которые я откладывала на материалы для мастерской. Но для нее виноватой была я. Потому что не уберегла, не промолчала, не «сохранила семью».
— Лариса, ты всегда была эгоисткой, — вздохнула она, возвращаясь к чекам. — Косте сейчас тяжело. Он в стрессе. Машина ему нужнее, он на ней работать собирается. А ты в Самаре и на трамвае доедешь, не рассыплешься. Документы я не видела. Может, сама куда засунула в своей суете?
Я смотрела на ее рот и считала слова. Восемь. Девять. Десять. Она лгала так же естественно, как дышала. Я знала эту манеру — подменять реальность удобной версией. В реставрации это называется «запись». Когда поверх оригинальной живописи плохой мастер наносит свои мазки, чтобы скрыть трещины или просто «сделать покрасивее». Моя работа — счищать эту ложь.
— Я сейчас позвоню Косте, — сказала я. (Я знала, что Костя не возьмет трубку. Он никогда не брал ее, когда знал, что я буду задавать вопросы.)
— Звони, звони, — усмехнулась свекровь. — Он на объекте, там связь плохая.
Я вышла в коридор и набрала мужа. Три раза. «Абонент временно недоступен». Костя помнил, что я люблю зеленый чай с жасмином, но никогда не помнил, что у меня аллергия на пыльцу, когда покупал весенние букеты, чтобы загладить вину. Римма Савельевна вообще не считала нужным помнить что-либо обо мне. Она даже имя моей матери путала три года подряд, называя ее то Анной, то Марией, хотя мама — Елена.
Я вернулась в прихожую. Коробки смотрели на меня облезлыми боками. В сумке лежал скальпель. Я коснулась чехла. В реставрации есть момент, когда ты понимаешь: под слоем грязи ничего не осталось. Только пустой холст. И тогда спасать нечего.
— Римма Савельевна, я даю вам пять минут, — сказала я, стоя в дверях кухни. — Если через пять минут документы не окажутся на столе, я вызываю полицию.
Свекровь замерла. Сахарница снова совершила миграцию по скатерти. На этот раз она поставила ее ровно по центру вышитого цветка.
— Какую полицию, Лариса? Ты с ума сошла? Это семейное дело. Из-за какой-то железки позориться на весь дом?
— Это не железка. Это мое имущество. И документы на него украдены. Я заявляю о краже.
— Ты не посмеешь, — Римма Савельевна поднялась, она оказалась удивительно высокой для своего возраста. — Ты живешь в этой квартире. Костя — твой муж.
— Костя — мой будущий бывший муж, — поправила я. — А квартира эта ваша, Римма Савельевна. И я из нее съезжаю прямо сейчас. Но без машины я не уеду.
Я смотрела на часы на стене. Старые, с кукушкой, которая давно охрипла. Секундная стрелка дергалась, как в лихорадке. Я чувствовала, как внутри меня что-то застывает. Это не была злость. Это была профессиональная отстраненность. Когда перед тобой руина, ты не плачешь. Ты оцениваешь масштаб работ.
— Костя сказал, что ты его довела, — свекровь начала ходить по кухне, задевая локтями висящие прихватки. — Что ты считаешь каждую копейку. Что ты не женщина, а счетная машина.
— Хорошо, — сказала я. (Ничего не было хорошо.)
Я достала телефон. Пальцы были ледяными, но работали четко. 112. Вызов.
— Оператор номер сорок два, слушаю вас.
— Здравствуйте. Меня зовут Лариса Павловна Соломатина. Я нахожусь по адресу: улица Галактионовская, дом сорок, квартира двенадцать. У меня похищены документы на автомобиль «Киа Рио» и ключи. Подозреваемая находится в помещении.
Римма Савельевна вскрикнула и попыталась выхватить у меня телефон. Я отступила на шаг, продолжая разговор.
— Да, я дома. Нет, угрозы жизни нет, но мне препятствуют в выезде. Жду экипаж.
Я нажала отбой. В кухне стало очень тихо. Только чайник продолжал выпускать струю пара, которая медленно растворялась в воздухе.
Римма Савельевна смотрела на меня так, будто у меня внезапно выросла вторая голова. Она опустилась на табурет, тяжело дыша. Ее рука, унизанная тонкими золотыми кольцами, которые она никогда не снимала, теребила край скатерти.
— Ты… ты действительно это сделала? — прошептала она. — Написала донос? В собственную семью привела милицию?
— Полицию, — поправила я. — И я не писала донос. Я сообщила о правонарушении. Вы спрятали мои вещи, Римма Савельевна. Это называется самоуправство, если хотите по закону.
Я вернулась в прихожую и села на одну из коробок. Мне нужно было дождаться. В реставрации ожидание — это часть процесса. Клей должен просохнуть, растворитель — подействовать. Если начать чистить раньше времени, можно снять краску вместе с лаком.
Через десять минут в дверь позвонили. Громко, требовательно. Свекровь подскочила, как ошпаренная.
— Лариса, скажи им, что ты ошиблась! Скажи, что нашла документы! — она зашипела, прижав руки к груди. — Я сейчас же их принесу, только не открывай!
— Поздно, — сказала я.
Я открыла дверь. На пороге стояли двое. Один — молодой, розовощекий, в бронежилете, который казался ему великоват. Второй — постарше, с усталыми глазами человека, который за смену наслушался столько семейных драм, что на три сериала хватит.
— Старший лейтенант Ильин, — представился тот, что постарше. — Вы вызывали?
— Я, — я отошла в сторону, впуская их. — Проходите.
Римма Савельевна выплыла из кухни, нацепив на лицо маску «оскорбленная добродетель».
— Ой, товарищи офицеры, вы извините! — запричитала она, всплеснув руками. — Девочка у нас просто перенервничала. Развод, знаете ли, дело тяжелое. Мы тут вещи собираем, она запуталась в коробках, решила, что я что-то взяла. А я ведь ей как мать…
Я смотрела на Ильина. Он не слушал ее. Он смотрел на коробки, на мой скальпель, который я зачем-то выложила на тумбочку в прихожей, на мои собранные чемоданы.
— Лариса Павловна, — он обратился ко мне, игнорируя свекровь. — Суть претензии изложите.
— Я владелец автомобиля, — я достала из сумки договор купли-продажи (я всегда хранила копии отдельно, профессиональная привычка дублировать важные данные). — Вот копия договора. Машина стоит во дворе. Оригиналы ПТС и СТС находились в коробке №4. Вчера вечером они были там. Сегодня утром, когда я собралась уезжать, коробка была вскрыта, документов нет. Ключи от машины также исчезли из моей сумки, пока я была в ванной.
Ильин кивнул и повернулся к Римме Савельевне.
— Ваше имя?
— Римма Савельевна я… Мать мужа ее. Послушайте, лейтенант, ну какое это имеет значение? Машина в семье остаться должна. Костя за нее кредит платил!
— Кредит платила я со своей зарплаты, — спокойно вставила я. — Все платежи проходили с моей карты. Если нужно, я предоставлю выписки из банка в отделении.
Свекровь переставила стакан с водой, который стояла на тумбочке. Потом переставила обратно. Ее пальцы дрожали так сильно, что стекло тихо звякнуло о дерево.
— Костя сказал, что он имеет право! — сорвалась она на крик. — Ты его обобрала до нитки! Ты из него все соки выпила!
— Так, гражданка, успокойтесь, — Ильин достал планшет. — Лариса Павловна, вы готовы проехать в отдел для написания официального заявления?
— Да, — сказала я. (Я думала о том, что через три часа у меня должна была начаться работа над портретом купца из частной коллекции, но теперь работа подождет.)
— Подождите! — Римма Савельевна вдруг метнулась в комнату.
Мы слышали, как она чем-то гремит, как падает стул. Через минуту она вернулась. Ее лицо было бледным, пятнистым. В руках она сжимала синюю пластиковую папку и связку ключей с брелоком в виде маленького серебряного медвежонка. Того самого медвежонка, которого мне подарил папа на двадцатилетие.
— Вот, — она швырнула папку на коробку. — Нашлась. Под диван закатилась, видимо.
Ильин посмотрел на папку, потом на меня. В его взгляде читалось: «Ну что, расходимся?».
— Она не могла закатиться под диван, — сказала я. — Коробка была заклеена скотчем. Чтобы папка оказалась под диваном, кто-то должен был разрезать скотч, вынуть папку и спрятать ее.
— Лариса, ну хватит! — свекровь почти умоляла. — Документы же здесь! Чего тебе еще надо? Забирай и проваливай в свою мастерскую к своим пыльным доскам!
Я подошла к папке. Взяла ее. Открыла. Внутри были все документы. СТС, ПТС, страховой полис. Ключи я тоже взяла. Медвежонок был холодным.
— Римма Савельевна, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Где ключи от моей квартиры в Самаре? Те, что Костя забрал у меня на прошлой неделе «по ошибке»?
Она замялась.
— Я не знаю… Костя их, наверное, потерял.
— Ложь, — сказала я. — Лейтенант, я настаиваю на оформлении протокола. У меня есть основания полагать, что это не единственный случай кражи. Мой муж имеет доступ к моему рабочему помещению, где находятся ценные произведения искусства, за которые я несу материальную ответственность.
Свекровь побледнела. Она знала, что «произведения искусства» — это не просто картинки. Это миллионы рублей ответственности. И если я заявлю о краже ключей от мастерской, Косте не поздоровится.
— Отдай ей ключи, Римма! — внезапно раздался голос из глубины коридора.
Это был Костя. Он вошел в квартиру, видимо, поднялся по лестнице, чтобы не шуметь лифтом. Он выглядел помятым, под глазами залегли темные тени. Он не глядя на меня — смотрел в окно, где по серому небу Самары ползли тяжелые тучи.
— Костенька, ты что такое говоришь? — Римма Савельевна бросилась к нему. — Она же на нас полицию натравила!
— Мам, отдай, — повторил он устало. — Все равно не сработало. Она не такая, как ты думала. Она не промолчит.
Римма Савельевна медленно полезла в карман своего широкого домашнего халата. Она долго копалась там, будто надеялась, что ключи растворятся, исчезнут. Наконец она достала их. Связка была тяжелой — ключи от мастерской, от квартиры моей мамы, от гаража.
— На, — она протянула их мне. — Подавись своей независимостью.
Я протянула руку. В этот момент Ильин что-то писал в планшете, а его напарник скучающе рассматривал обои в цветочек.
Римма Савельевна смотрела на меня с такой ненавистью, что если бы взглядом можно было прожечь холст, я бы превратилась в пепел. Она начала говорить медленнее, чеканя каждое слово:
— Ты никогда не была частью нашей семьи. Ты была просто… инструментом. Удобной женщиной, которая чинит вещи. Но ты не заметила, Лариса, что саму себя ты починить не смогла. Ты уходишь ни с чем.
Я кивнула. (Я думала о том, что ухожу с машиной, с ключами от своего будущего и с честью, которую она так старательно пыталась у меня отобрать.)
— Я ухожу с тем, что принадлежит мне, — сказала я. — И больше мне от вас ничего не нужно.
Я начала собирать документы обратно в сумку. Ильин подошел к нам.
— Лариса Павловна, документы у вас? Ключи у вас? Претензии остались?
— Остались, — я посмотрела на Костю. — Но я решу их в суде при разделе имущества. Сейчас я просто хочу уехать.
— Хорошо, — лейтенант убрал планшет. — Граждане, попрошу больше не нарушать общественный порядок.
Они ушли. В прихожей остались мы трое. Костя продолжал смотреть в окно. Римма Савельевна стояла, прислонившись к дверному косяку, и ее руки все еще ходили ходуном.
Я взяла самую тяжелую коробку. Скальпель в кармане куртки кольнул ногу через ткань чехла. Это было напоминание — я профессионал. Я знаю, как убирать лишнее.
— Костя, помоги ей вынести коробки, — внезапно сказала свекровь. Ее голос изменился, в нем появилась какая-то странная, пугающая покорность. — Пусть уходит быстрее. Нам еще обедать надо.
Костя не шевельнулся. Он помнил, что я пью чай без сахара. Роман, мой первый парень, не помнил никогда. А Костя помнил. Но он не помнил, что предательство — это тоже сахар, который портит вкус любого чая.
Я сама вынесла первую коробку к лифту. Потом вторую. Третью. Костя так и не подошел. Он стоял у окна и курил, хотя в квартире всегда было запрещено курить. Римма Савельевна не сделала ему ни одного замечания. Она стояла в дверях кухни и смотрела, как я таскаю свои вещи.
Когда осталась последняя коробка, та самая, с которой все началось, я остановилась.
— Прощайте, Римма Савельевна.
Она ничего не ответила. Она просто смотрела на меня, и в ее глазах я видела ту самую труху, которая остается от картины, если ее неправильно хранить. Сухая, мертвая краска, которая рассыпается в пыль при первом же прикосновении.
Я нажала на кнопку лифта. Двери раскрылись с тяжелым вздохом. Я затащила коробку внутрь.
Внизу, во дворе, пахло дождем и мокрым асфальтом. Моя «Киа» стояла в углу, зажатая между старой «Нивой» соседа и огромным джипом. Она выглядела маленькой, но чистой. Я погрузила коробки в багажник. Руки все еще подрагивали, но это было уже другое дрожание — адреналин уходил, оставляя после себя пустоту и ясность.
Я села за руль. Знакомый запах ароматизатора «кофе и ваниль», который Костя всегда покупал по моей просьбе. Я сорвала его с зеркала и бросила в бардачок. Хватит с меня этого кофе.
Я завела мотор. Машина отозвалась ровным гулом. В этот момент я увидела в зеркало заднего вида, как из подъезда вышла Римма Савельевна. Она была в своем парадном пальто, которое надевала только в театр или в поликлинику. Она шла прямо к моей машине.
Я опустила стекло.
— Что-то еще? — спросила я.
Она подошла вплотную. Ее лицо было теперь совсем другим. Спокойным. Почти торжественным. Она наклонилась к окну.
— Лариса, я забыла сказать тебе одну вещь, — она говорила тихо, так, чтобы не услышали соседи на лавочках. — Костя не проиграл те деньги.
Я замерла, не убирая ногу с педали тормоза.
— Что вы имеете в виду?
— Он их отдал мне, — она улыбнулась. Это была улыбка человека, который только что выиграл партию в шахматы, о которой противник даже не подозревал. — На домик в деревне. Под Кинелем. Он оформлен на мое имя. Так что при разделе ты ничего не получишь. Твои «выписки из банка» ничего не докажут — он снимал наличными.
Я смотрела на ее рот. Восемь. Девять. Десять. Она не врала. Это был тот самый «авторский слой», который я не заметила за всеми этими скандалами и его «игроманией». Он не был болен. Он был просто соучастником.
— Вы поэтому прятали документы? — спросила я. — Чтобы я не успела уехать до того, как он подпишет последние бумаги по участку?
— Именно, — она кивнула. — Но ты вызвала полицию. Ты все испортила, Лариса. Ты всегда была слишком правильной. Слишком резкой. Как твой этот ножик.
Я нащупала скальпель в кармане. Мне хотелось достать его. Не для того, чтобы ударить. А для того, чтобы почувствовать — есть вещи тверже, чем их ложь. Есть сталь, которая не гнется.
— Знаете, Римма Савельевна, — я посмотрела на нее, и мне вдруг стало смешно. — Вы думаете, что победили. Но вы купили домик в деревне на деньги, которые пахнут воровством. И жить там вы будете с сыном, который украл у собственной жены. Как вы думаете, через сколько лет он начнет воровать у вас?
Ее лицо на секунду дрогнуло. Совсем чуть-чуть, как рябь на воде. Но она быстро справилась с собой.
— Он мой сын. Он меня не предаст.
— Он уже предал, — сказала я. — Он предал человека, который его любил. А мать… мать — это просто следующий пункт в списке.
Я включила заднюю передачу. Римма Савельевна отступила от машины. Она все еще сжимала в руках сумочку, и в какой-то момент я заметила, что она пытается что-то достать.
— И еще, — я остановила машину на секунду. — Медвежонка на ключах я оставлю себе. А ключи от гаража… Костя, наверное, не сказал вам, что гараж я продала на прошлой неделе. По доверенности, которую он мне сам подписал, когда ему «очень нужны были деньги на долги». Так что домик в Кинеле — это, пожалуй, все, что у вас осталось. Гаража больше нет.
Римма Савельевна застыла. Ее глаза расширились. Она явно не знала об этом. Костя ей не сказал. Мой «ход конем» оказался быстрее ее пешки.
— Как… продала? — ее голос сорвался.
— Обычно. С оформлением в МФЦ. Деньги уже на счету моей мамы. В другом банке.
Я нажала на газ. Машина плавно выехала со двора. В зеркало я видела, как Римма Савельевна стоит посреди асфальта. Она выглядела маленькой и очень старой в своем театральном пальто. Она судорожно копалась в сумочке, пытаясь достать телефон — видимо, чтобы позвонить Косте и устроить ему допрос с пристрастием по поводу гаража.
Ее пальцы, те самые, что так уверенно двигали сахарницу, теперь подводили ее. Она дернула замок сумки, и оттуда посыпалось содержимое: какие-то чеки, помада, зеркальце.
Я повернула за угол, на Самарскую. Город жил своей жизнью. Трамваи звенели, люди бежали под зонтами, витрины магазинов отражали серый свет дня. Я ехала и чувствовала, как с меня спадает слой за слоем все то, что я накопила за пять лет этого брака. Грязь, копоть, чужие надежды, ложные обещания.
В реставрации есть такой термин — «раскрытие». Это когда под поздними наслоениями открывается первоначальный вид. Иногда он оказывается невзрачным. Иногда — поврежденным временем. Но он всегда настоящий.
Я припарковалась у своей новой мастерской. Здесь пахло деревом, льном и немного химией. Это был мой запах. Мой мир.
Я вышла из машины и открыла багажник. Коробки ждали. Я взяла ту, что поменьше, и понесла к двери. Медвежонок на ключе тихо звякнул, коснувшись замка.
Я знала, что впереди у меня долгие суды. Знала, что Костя будет звонить, просить прощения, а потом снова угрожать. Знала, что Римма Савельевна напишет во все инстанции, что я воровка. Но это все были просто поверхностные загрязнения. Они счищаются. Главное — не повредить основу.
Я зашла в мастерскую и включила свет. На мольберте стоял неоконченный портрет. Купец смотрел на меня строго, но справедливо. Его лицо, расчищенное мною до самого грунта в некоторых местах, казалось живым.
Я положила ключи на рабочий стол. Рядом лег скальпель в кожаном чехле.
В кармане завибрировал телефон. СМС от банка: подтверждение перевода за аренду помещения. У меня осталось совсем немного денег, но на сегодня этого было достаточно.
Я подошла к окну. Дождь усилился, он смывал пыль с подоконника, оставляя чистые, блестящие полосы. Я подумала о том, что завтра куплю себе новый чайник. Стеклянный. Чтобы видеть, как закипает вода. Без примесей. Без скрытых осадков.
Я села в кресло и закрыла глаза на минуту. Тишина была такой плотной, что ее можно было потрогать руками. В этой тишине не было Риммы Савельевны, не было Костиных долгов, не было лжи. Только я и моя работа.
Я открыла глаза и посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.
Лариса Павловна Соломатина, реставратор станковой живописи, была на своем месте.
Я взяла скальпель. Кожа чехла была теплой. Я вытащила инструмент и проверила остроту лезвия. Сталь блеснула в свете лампы.
Пора было возвращаться к купцу. У него под слоем лака девятнадцатого века скрывался удивительный синий цвет фона, который я только начала открывать. Лазурит. Дорогой, вечный пигмент, который не боится времени.
Я сделала первый мазок растворителем. Маленький кусочек черноты поддался, открывая чистое небо.
Я вышла из машины к подъезду.
Она нервно выронила ключи из рук.
Я подняла их и положила в карман.
Я стояла у машины еще несколько минут, наблюдая, как Римма Савельевна пытается собрать рассыпавшиеся вещи. Ее пальцы цеплялись за мокрый асфальт, подбирая таблетки в блистерах и какие-то старые дисконтные карты. Она больше не выглядела хозяйкой положения. Она выглядела старой женщиной, которая заблудилась в собственном дворе.
— Лариса! — крикнула она, не поднимая головы. — Ты еще пожалеешь! Ты не представляешь, на что я способна!
— Я представляю, Римма Савельевна, — тихо ответила я, хотя она вряд ли услышала. — Вы способны спрятать ПТС в коробку со скотчем. Это предел вашего воображения.
Я села в салон и закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце очень длинного и путанного предложения. Я посмотрела на руль. На нем были мелкие царапины — Костя любил крутить ключами, когда нервничал. Я провела по ним пальцем. Завтра я куплю кожаную оплетку. Чтобы не помнить.
Когда я уже выезжала со двора, я увидела в зеркало, как Костя вышел из подъезда и подошел к матери. Он не стал помогать ей собирать вещи. Он просто стоял рядом, засунув руки в карманы куртки, и смотрел мне вслед. В его позе была какая-то обреченность. Он знал, что гараж продан. И он знал, что Римма Савельевна узнает об этом через минуту.
Я включила радио. Передавали прогноз погоды: в Самаре ожидались заморозки. Я подумала о том, что нужно проверить антифриз. И о том, что у меня теперь есть своя жизнь, в которой я сама решаю, когда вызывать полицию, а когда — прощать.
В мастерской было прохладно. Я включила обогреватель и повесила куртку на гвоздь. Скальпель в кармане тихо звякнул. Я достала его и положила на специальную подставку.
Перед тем как начать работу, я подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела женщина с прямыми плечами и спокойными глазами. На щеке было пятнышко мела. Я стерла его.
Работа реставратора — это не только спасение искусства. Это умение видеть суть вещей под любым слоем грязи. Сегодня я увидела суть своей семьи. И я рада, что у меня хватило смелости снять этот лак.
Я взяла ватный тампон, смочила его в смеси спирта и пинена и коснулась темного пятна на камзоле купца. Грязь поддалась. Под ней открылся золотой шитый узор. Красиво. Настоящее всегда красиво, даже если оно старое.
Я работала до глубокой ночи. Телефон молчал — я заблокировала оба номера сразу, как вошла. В тишине мастерской слышался только шорох тампона по холсту и мерное тиканье моих рабочих часов. Это была хорошая тишина. Чистая.
Когда за окном начало сереть, я отложила инструмент. Портрет заметно посветлел. Купец как будто вздохнул свободнее.
Я подошла к окну. Город просыпался. Первые трамваи пошли по Галактионовской, высекая искры из проводов. Я знала, что сегодня будет трудный день. Но я знала и то, что я справлюсь.
— Ты должна всё имущество переписать на меня, — заявила хитрая свекровь