— Ты в этом пойдешь? — Герман брезгливо подцепил двумя пальцами ткань моего платья, словно это была улика на месте преступления. — Тань, ну это же чехол от танка.
Я молча посмотрела в зеркало. Платье было темно-синим, хорошего кроя, купленное специально к новогоднему корпоративу его управления. Мне пятьдесят три, я работаю старшим инженером-сметчиком в строительной компании и прекрасно знаю цену вещам, материалам и словам.
— Нормальное платье, Гера, — спокойно ответила я, застегивая серьги. — Или в ГИБДД ввели новый дресс-код для жен сотрудников? Обязательны леопардовые лосины?
Герман поправил галстук на шее, которая за последний год стала шире воротника рубашки. В свои пятьдесят восемь, получив месяц назад должность заместителя начальника МРЭО, он внезапно решил, что стал небожителем. У него изменилась походка, появился снисходительный прищур, а в речи прочно обосновалось слово «статус».
— При чем тут лосины? — он раздраженно дернул плечом в своем новом, подозрительно блестящем костюме. — Там будут серьезные люди. Депутаты, начальники управлений с супругами. А ты выглядишь как… как пенсионерка в собесе. Без обид, Тань. Я поеду один. Мне статус не позволяет сейчас выглядеть комично.
Он сказал это будничным тоном, взял с тумбочки ключи от машины и вышел в коридор.
— Гера, — окликнула я его, прислонившись к дверному косяку. — Удостоверение не жмет? Смотри, корона потолок в машине поцарапает.
— Вот поэтому мы и отдалились! — патетично воскликнул он уже от лифта. — Ты тянешь меня на дно своей бытовухой! Мне нужна муза, а не калькулятор в юбке. Я подаю на развод. Я достоин большего.
Дверь захлопнулась. Я не стала ни рыдать, ни звонить подругам. Я пошла на кухню, налила себе бокал вина и открыла ноутбук. Сметчики не плачут. Сметчики проводят инвентаризацию.
На следующий день, ровно в одиннадцать утра, в нашу общую квартиру вплыла свекровь. Анна Васильевна, семьдесят восемь лет, пенсионерка, бывшая заведующая отделом в легендарном «Елисеевском». Она до сих пор носила на шее шелковые платки и разговаривала так, словно распределяла дефицитный горошек среди челяди.
Она села за стол, не снимая берета, и сложила руки на груди.
— Татьяна, давай начистоту, — начала она тоном прокурора. — Герочка пошел на повышение. Он теперь человек с положением. Ему нужна женщина презентабельная, молодая, чтобы не стыдно было в свет выйти. А ты себя запустила. Один всенародно любимый актёр, тот самый, из цирка и старых комедий, который лично ко мне за копчёной колбасой заходил, всегда говорил: „Анечка, главное в женщине — это фасад!“. Так что будь умницей, выпишись из квартиры по-тихому. Герочка тебе за это свою старую «Шкоду» отдаст.
Я сделала глоток черного кофе, внимательно глядя на эту живую реликвию советской торговли.
— Анна Васильевна, тот самый актёр говорил про фасад применительно к зданию цирка, — предельно вежливо произнесла я. — А что касается нашей квартиры, то фасад у нее общий. Куплен в браке. И по закону Герочке придется отпилить ровно половину своей элитной недвижимости, а не откупаться пятнадцатилетним металлоломом.
Свекровь поперхнулась воздухом. Ее лицо пошло красными пятнами, рука дернулась к шелковому платку, сбивая на пол чайную ложечку.
— Да ты… да ты меркантильная хабалка! — взвизгнула она, теряя весь свой аристократизм.
Анна Васильевна вылетела из кухни так стремительно, словно у нее в сумке внезапно замироточил дефицитный финский сервелат.
Вечером приехала наша дочь, тридцатилетняя Ира. Она работала менеджером в турагентстве и обладала железной хваткой. Узнав новости, Ира только хмыкнула.
— Мам, это классика. Синдром «последнего вагона», — сказала она, открывая папку с документами. — Значит так. Никаких эмоций, только цифры.
Здесь стоит сделать небольшое отступление, полезное для всех, кто оказался в подобной ситуации. Многие женщины боятся развода, думая, что мужья «спрячут» деньги. Ира быстро объяснила мне юридический нюанс: перед судом мы запрашиваем выписки по всем счетам Германа за последние три года. Любые крупные переводы или снятия наличных незадолго до развода суд расценивает как сокрытие совместно нажитого имущества, и эта сумма будет учитываться при разделе так, словно она все еще лежит на счету. Суд верит бумагам, а не крикам о том, что «я эти деньги проиграл на скачках».
Процесс был недолгим, но крайне болезненным для Германа. Он пытался угрожать своими «связями», но судья, уставшая женщина с холодным взглядом, лишь посоветовала ему не усугублять положение. Квартиру оценили по рыночной стоимости. Чтобы остаться в своих «статусных» хоромах, Герману пришлось взять огромный кредит и выплатить мне половину до последней копейки.
На эти деньги я купила уютную евродвушку в новом районе с окнами на парк. Сменила прическу — не ради того, чтобы выглядеть моложе, а чтобы выглядеть дорого и свободно. На работе меня перевели на должность руководителя проектного отдела. Там же я познакомилась с Николаем — главным инженером подрядной организации. Спокойным, умным мужчиной на пару лет старше меня, который умел слушать и не пытался казаться кем-то другим.
А до меня через Иру долетали вести о «статусной» жизни бывшего мужа. Жизнь эта оказалась полна сюрпризов.
Сначала Герман завел двадцатипятилетнюю мастерицу по маникюру. Девушка искренне считала, что его кошелек — это банкомат с функцией бесконечной выдачи купюр. Когда Герман попытался намекнуть на экономию из-за кредитов, муза упорхнула в Дубай с более состоятельным спонсором.
Затем была сорокалетняя бизнес-леди. Она не просила денег, но сообщила Герману, что ее домработница приходит по четвергам, а в остальные дни рубашки он может гладить сам, как и варить себе диетическую грудку. «Служить» ему она не собиралась.
Третьей стала тридцатипятилетняя бухгалтерша, которая на втором свидании начала выбирать имена для их будущих двойняшек и замерять окна в его квартире для новых штор. У Германа на фоне стресса и кредитов обострился простатит, а давление скакало так, что врачи скорой знали его в лицо.
Прошел ровно год.
Я сидела в своей новой гостиной и пила чай, когда в дверь позвонили. На пороге стоял Герман.
Костюм висел на нем мешком. Лицо осунулось, приобрело землистый оттенок. От былого лоска и спеси не осталось и следа. Он напоминал сдувшийся воздушный шарик, который забыли убрать после праздника.
— Тань, здравствуй, — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — Я тут мимо проезжал… Думаю, дай зайду.
— Здравствуй, Гера, — я не стала открывать дверь шире, оставив его на лестничной площадке.
— Я тут подумал, Тань… Бес попутал. Возраст, кризис среднего возраста, сама понимаешь. Эти куклы… им же только деньги нужны. Никто борщ не сварит, таблетку не подаст. А мы же родные люди. Тридцать лет вместе. Давай попробуем заново? Я все осознал.
Он смотрел на меня жалобным, заискивающим взглядом. Мужчина, который год назад выкинул меня, потому что я не соответствовала его воображаемому уровню величия.
— Гера, — я улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли злости, только ледяное равнодушие. — Кризис — это когда в стране экономика падает. А когда человек в пятьдесят восемь лет решает, что он стал элитным сортом мяса и меняет жену на свежий гарнир, — это просто обыкновенная подлость.
— Я же прощения прошу! — он попытался протиснуться вперед, возмущенно раздувая ноздри. — Я же к тебе с открытой душой! А ты как была сухарем, так и осталась!
— Ты не осознал, Гера, — я сделала полшага назад, берясь за ручку двери. — Ты просто устал втягивать живот.
Дверь закрылась мягко, но плотно. Я щелкнула замком, отсекая прошлое. Из кухни вышел Николай, вытирая руки полотенцем.
— Кто там был, Танюш? Ошиблись дверью? — спросил он, улыбаясь.
— Именно, Коля. Ошиблись дверью. И, кажется, эпохой, — ответила я, проходя на кухню, где пахло свежеиспеченным яблочным пирогом.
Не тот страшен, кто постарел или изменился внешне. Страшен тот, кто предаст тебя в ту самую секунду, когда почувствует себя чуточку выше. И возвращать таких людей — значит предавать себя во второй раз. А я, как опытный сметчик, знаю: убыточные проекты нужно закрывать навсегда.
— Я заблокировала счёт, — холодно сказала жена. — Машина моя. Квартира — тоже. Теперь проси у своей мамочки.