— «Ты мне больше не невеста!» — орал Матвей так, что на другом конце улицы зашлись лаем собаки. — Слышать ничего не хочу! Убирайся с глаз, гулящая!
Дарья стояла на крыльце, вцепившись пальцами в застиранный передник. Ноги в резиновых шлепках онемели от холода — она только что закончила мыть полы в сенях, и ледяная вода еще не обсохла.
— Мотя, ты чего несешь-то? — голос её сорвался на хрип. — Какая гулящая? Я ж тебя полгода со стройки ждала, из окна не вылезала, все глаза проглядела…
— Ждала она! — Матвей со всей силы пнул колесо своей старой «Нивы». — Мать всё рассказала! Как ты с этим Анатолием за гаражами миловалась, как на шее у него висла. Весь поселок видел, а она мне в трубку плакала, стыд прикрывала. А я там, на морозе, смены двойные хватал, копейку к копейке на свадьбу нашу шил!
— Да какой Анатолий? — Дарью будто кипятком обдало. — Он же пьяный в лоскуты был, у магазина мне дорогу загородил, за куртку лапал! Я еле вырвалась, бежала до самого дома, дышать не могла! Матвей, ну ты че, матери веришь, а мне нет?
— Матери верю! Она врать не станет! — он прыгнул в кабину, с грохотом захлопнул дверь. Мотор чихнул, выплюнул облако сизого вонючего дыма и машина рванула с места, обдав Дарью гравием.
Она так и осталась стоять, глядя на раздавленную сумку в грязи. В носу свербило от запаха солярки и мокрой пыли, а в груди саднило так, будто туда вбили ржавый гвоздь.
Антонина Сергеевна, мать Матвея, в Сосновке была фигурой заметной. Заведовала центральным гастрономом, ходила в тяжелой дубленке даже в оттепель, а от её прически всегда за версту несло ландышевым лаком для волос. Дарью она невзлюбила сразу. Еще бы — дочь простой санитарки из амбулатории, дом на окраине покосившийся, крыша в заплатах. Не такую партию она для своего Мотеньки прочила.
В открытую сыну запрещать она не решалась — Матвей в отца пошел, упрямый как танк. Она зашла с другой стороны. За пару дней до возвращения сына она выловила местного выпивоху Анатолия за складом магазина.
— Слушай сюда, Толя, — Антонина брезгливо протянула ему пакет с продуктовым набором и заветную бутылку с белой этикеткой. — Дашка сегодня в вечернюю смену пойдет. Ты её у почты подкарауль. Приобними покрепче, зажми, посмейся погромче. А я мимо пройду, при свидетелях всё зафиксирую. Сделаешь чисто — завтра еще две таких дам. Усвоил?
Анатолий радостно закивал небритой физиономией. Спектакль прошел как по нотам. Дарья отбивалась и кричала, а Антонина уже на следующее утро висела на телефоне в переговорном пункте, захлебываясь от фальшивых слез: «Сыночек, позор-то какой, на весь мир ославила нас твоя невестушка…»
Матвей, ослепленный обидой, женился быстро. Назло. Антонина мигом подсуетилась — сосватала Веру, тихую дочку главного бухгалтера из соседнего района. Вера была девушкой бледной, молчаливой, слова лишнего не вытянешь. Зато с квартирой в городе и хорошей сберкнижкой. На свадьбе столы ломились от нарезки и красного сухого, Антонина сияла, а Матвей пил крепкое стакан за стаканом, не глядя на молодую жену.
А через два месяца поселок взорвался новой новостью: Дарья в положении.
Мать Дарьи, Нина, молча достала из сундука старые байковые пеленки. В доме пахло мятой и хозяйственным мылом.
— Ничего, дочка. Руки на месте, ноги ходят. Поднимем, — она только крепче сжала плечо Дарьи. — Без их подачек проживем.
Родился пацан — копия Матвей. Те же темные вихры, брови вразлет и упрямая ямка на подбородке. Нина, разворачивая внука, только горько усмехалась: «Породу-то не спрячешь». Назвали Денисом.
Матвей не выдержал сплетен. Собрал вещи, забрал Веру и уехал на Крайний Север. Думал, за тысячу километров от Сосновки память отпустит.
Жили они с Верой справно. Квартира — картинка, мебель импортная, техника. Вера — золотая хозяйка: дома ни пылинки, на столе всегда наваристые щи и пироги. Только в доме этом никогда не смеялись в голос. Разговоры всё больше про квитанции да про ремонт. Родились дети: сначала Роман — тихий, светленький, весь в материну породу. Потом Екатерина — егоза с черными глазами, точная копия отца.
Северный климат Веру подкосил. Началось с обычного кашля, а потом доктора только бумаги перекладывали да вздыхали. Женщина сохла на глазах. Лицо осунулось, глаза стали огромными и печальными.
— Собирайся, Вера, — глухо сказал Матвей, глядя, как она пытается удержать в руках тяжелую кружку. — Домой едем, в Сосновку. Там бор, воздух смоляной, на ноги встанешь.
Прошло четырнадцать лет с того злого разговора у калитки. Денис вырос в плечистого парня, первого помощника. Сам дрова колол, сам забор чинил, пока мать на двух работах пропадала. Возвращение Матвея в Сосновку обсуждали на каждом углу. Антонина Сергеевна прямо расцвела — ходила по магазину гоголем, хвастаясь северными накоплениями сына.
Но Вере родные стены не помогли. Она почти не вставала, только смотрела в окно на качающиеся сосны.
В один из душных вечеров калитка Дарьи скрипнула. На пороге стояла Вера. На ней было накинуто тяжелое пальто, хотя на улице стояло лето. Она держалась за забор руками, которые ходуном ходили от слабости. Пахло от неё лекарствами и какой-то старой пылью.
— Здравствуй, Дарья.
— Вера? — Дарья вытерла руки о полотенце. — Ты чего в таком виде? Заходи в дом, присядь.
Они сидели на маленькой кухоньке. Старый холодильник «Бирюса» привычно тарахтел в углу. Вера грела пальцы о кружку с чаем. Ложечка в стакане мелко звякала.
— Я ведь всё знаю, Дарья, — голос Веры шуршал, как сухая трава. — С самого первого дня знала. Матвей во сне твое имя кричал, подушку грыз. А на днях я Дениса твоего у почты увидела. В глазах потемнело — Матвей, как есть Матвей в молодости. Тут никакие справки не нужны.
Дарья молчала, разглядывая трещинку на тарелке.
— Зачем пришла-то?
Вера натужно кашлянула, прижав платок к губам.
— Недолго мне осталось. Чувствую — силы уходят. Матвей один с детьми не сдюжит. Роман у нас в себе всё держит, а Катька — огонь, ей мать нужна, строгость и ласка. Дарья… если придут они к тебе, не гони. Пожалуйста. Не мсти им за ошибки взрослых. Они ж дети.
Веры не стало в ноябре, когда первый лед затянул лужи. Она ушла тихо, во сне. Матвей после похорон совсем сдал — зарос щетиной, глаза потухли. Антонина Сергеевна тут же примчалась порядки наводить.
— Ничего, Мотенька! — гремела она кастрюлями. — Я их в ежовых рукавицах держать буду! Вырастим!
Только дети от бабушки бежали. В школе двенадцатилетний Роман оказался за одной партой с четырнадцатилетним Денисом. В деревне шила в мешке не утаишь — пацаны быстро смекнули, что к чему. Денис, которого мать учила не держать зла, воспринял это спокойно. А Роман даже обрадовался — у него теперь был старший брат, гора, за которой не страшно.
Матвей долго обходил дом Дарьи стороной. Стыд жег изнутри сильнее водки. Но в одну из суббот он шел с рынка и увидел, как Денис один пытается перевесить тяжелые ворота гаража. Парень упирался плечом, кряхтел, доска уходила в сторону.
Матвей остановился. Бросил сумку на траву.
— Здорово, хозяин. Кто ж так петлю ставит, она ж на перекос идет. Дай помогу.
Денис глянул исподлобья, вытирая пот грязной ладонью.
— Сами справимся, дядя Матвей. Четырнадцать лет как-то обходились.
Матвея будто плетью по лицу перетянули. Он молча подошел, подхватил тяжелую створку, приподнял.
— Направляй в паз. Давай!
Денис на секунду замер, но послушался. Ворота встали на место с сочным стуком. В этот момент на крыльцо вышла Дарья с миской горячих пирожков. Запах жареного теста и капусты заполнил двор.
— Работнички, — она поставила миску на лавку. — Идите руки мыть под умывальник. Чайник уже свистит.
Матвей замялся, комкая в руках старую кепку.
— Да я пойду… Дома дел невпроворот.
— Куда пойдешь? — Дарья сложила руки на груди. — От нас голодными не уходят. Живо за стол.
За обедом сидели в тишине. Слышно было только, как муха бьется в стекло. Денис потянулся за солью и совершенно буднично выдал:
— Пап, подвинь солонку, а то пресно.
Сказал и сам замер, уставившись в тарелку. Матвей закашлялся, рука его, тянувшаяся к кружке, пошла ходуном. Солонка переехала к сыну.
— На, держи, Денис, — хрипло выдавил он.
С того дня Матвей стал заходить постоянно. То крыльцо подправить, то проводку заменить. Роман и Екатерина тоже целыми днями пропадали у Дарьи. Она сдержала слово, данное Вере — не делила их. Кате заплетала косы, Роману штопала порванные на коленках штаны. В доме наконец-то стало пахнуть жильем и покоем.
Антонина Сергеевна, прознав про это, чуть не заработала удар. Подкараулила сына у магазина, вцепилась в воротник его штормовки.
— Ты что творишь, ирод?! — шипела она, и лицо её пошло багровыми пятнами. — К этой голодранке внуков водишь?! Опозорить меня на старости лет решил?!
Матвей спокойно, но очень крепко разжал её пальцы.
— Хватит, мать. Кончилась твоя власть. Я всё знаю. Про Толика знаю, про бутылки твои, про ложь. Из-за тебя я потерял женщину, которую любил, и четырнадцать лет сына не видел. Больше ты в мою жизнь не сунешься.
Он развернулся и ушел, оставив мать ловить ртом воздух на глазах у всего поселка.
В воскресенье Дарья мыла посуду, когда на веранде раздался легкий топот. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова десятилетней Кати. Девочка была в наглаженном синем платье, а в руках сжимала охапку полевых цветов.
— Тетя Даша… — Катя переступила с ноги на ногу.
— Катюша? Ты чего такая нарядная? — Дарья вытерла руки о передник.
— Тетя Даша, а вы… — девочка набрала воздуха в грудь. — Вы согласитесь стать нашей мамой? Мы с Ромой и Денисом на совете решили. И папа тоже хочет, очень-очень, просто ему сказать страшно. Вы же нас не бросите?
Дверь открылась шире. На пороге стоял Матвей. За его плечами топтались пацаны. Матвей снял кепку, и в его взгляде Дарья увидела то, что искала все эти годы — правду и надежду.
— Не брошу, Катенька, — Дарья присела и крепко обняла девочку. — Куда ж я от вас теперь денусь?
Вечером они сидели на веранде все вместе, пили чай из больших кружек. По другой стороне улицы медленно брела Антонина Сергеевна, тяжело опираясь на палку. Она остановилась напротив дома, глядя на этот шумный, счастливый двор. Лицо её стало серым, как зола. На склоне лет она поняла, что своими же руками построила вокруг себя стену, через которую теперь никто не захочет перелезть.
— Ты должна бросить мужа! — прошептал мне старик, который лежал с моим супругом в одной палате