Галя потом долго вспоминала то утро — как стояла у окна с остывшим чаем в руках и смотрела на двор, где дворник неторопливо сгребал прошлогодние листья в кучи. Было что-то умиротворяющее в этом монотонном движении. Эта квартира ещё помнила шаги бабушки Сергея, которая прожила здесь почти всю жизнь. На подоконнике ещё стояли её кактусы — маленькие, колючие, упрямые. Галя не стала их выбрасывать.
Именно тогда и зазвонил телефон.
Она знала — почему-то знала ещё до того, как увидела имя на экране — что этот звонок изменит что-то важное. Мать никогда не звонила просто так. Мать звонила только тогда, когда ей что-то было нужно.
— Галочка, — сказала мать голосом, в котором уже с первого слова угадывалась заготовленная речь. — Ты слышала про Надю?
Надя была младшей. Это многое объясняло, хотя Галя давно запретила себе так думать — слишком удобное оправдание, слишком простое. Но факт оставался фактом: Надю любили иначе. Не больше — нет, мать всегда это отрицала, — но иначе. С той особой тревожной нежностью, с которой держат в руках что-то хрупкое, боясь уронить.
В детстве Надя плакала громче. Во взрослой жизни — тоже.
Галя вышла замуж за Сергея тихо, почти без свадьбы — расписались, посидели в кафе с самыми близкими, и всё. Мать была недовольна: как же так, без фаты, без тамады,без многочисленных родственников, друзей и знакомых. Надя на ту скромную вечеринку явилась с очередным женихом, была шумной и весёлой, перетягивая на себя половину внимания, и Галя не обиделась. Она давно привыкла не обижаться на сестру.
Они с Сергеем сняли однушку на краю города. Маленькую, с низкими потолками и окнами во двор, где по ночам орали коты. Галя повесила на кухне жёлтые занавески, поставила на полку любимые книги, и стало почти хорошо. Почти — потому что денег всегда немного не хватало, потому что соседи сверху ходили как слоны, потому что до работы было долго ехать. Но они были вместе, и это перевешивало всё остальное.
Надя тем временем жила, как умела — легко и безоглядно. Один жених сменял другого с завидной регулярностью. Каждый раз это была великая любовь, каждый раз — трагедия вселенского масштаба. Галя выслушивала по телефону подробности очередного разрыва, говорила нужные слова, вешала трубку и возвращалась к своей спокойной, негромкой жизни.
Потом умерла бабушка Сергея.
Он узнал об этом поздно вечером, когда они уже собирались спать. Сергей сидел на кровати с телефоном в руке, и Галя видела, как что-то в нём меняется — не горе, нет, они не были близки с бабушкой, виделись редко, — а что-то другое. Задумчивость. Тихое потрясение от того, что люди уходят и оставляют после себя не только память.
Бабушка оставила ему квартиру.
Двухкомнатную, в хорошем районе, в доме с высокими потолками и широкими подоконниками. Когда они впервые туда вошли — Сергей с ключами в руке, Галя с замирающим сердцем — она сразу почувствовала, что здесь можно дышать. По-настоящему, полной грудью. Комнаты были небольшие, но их было две. Это казалось почти невероятным богатством.
— Здесь будет кабинет, — сказал Сергей, стоя в меньшей комнате. — Или мастерская. Или просто комната, где можно побыть одному.
Галя кивнула. Она представила, как поставит здесь кресло у окна, как будет читать по вечерам, пока Сергей смотрит в большой комнате своё кино. Маленькие мечты, смешные, домашние — но именно они и составляют, оказывается, счастье.
Они переехали через месяц. Мать помогала — приезжала, двигала мебель, давала советы, которые никто не просил. Прошлась по комнатам, заглянула на кухню, постояла у окна.
— Хорошо тут, — сказала она тоном, который Галя знала слишком хорошо. Тоном, который означал, что разговор не закончен.
Надя вернулась к матери в конце осени. Галя узнала об этом из короткого сообщения: «Мы с Димой расстались. Я дома». Дима был, кажется, уже третьим или четвёртым за последнее время — Галя честно пыталась запомнить имена, но они сливались. Она написала в ответ что-то сочувственное и решила, что на этот раз обойдётся без долгих телефонных разговоров. Своих дел хватало: они ещё не до конца разобрали коробки, надо было менять сантехнику в ванной, и Галя наконец записалась на курсы, о которых давно мечтала.
Но потом мать позвонила снова.
— Галочка, — сказала она всё тем же заготовленным голосом. — Ты слышала про Надю?
— Слышала. Она у тебя. Как она?
Пауза. Мать умела держать паузы — это было её оружие, её способ заставить собеседника почувствовать тревогу.
— Она беременна, — сказала мать наконец.
Галя поставила чашку на подоконник. Кактусы смотрели на неё равнодушно.
— От кого?
Ещё одна пауза.
— Она… не совсем уверена.
Галя закрыла глаза. За окном дворник продолжал сгребать листья. Мир не изменился ни на йоту — только внутри что-то сдвинулось, какая-то предчувственная тяжесть.
— Мам, и что теперь?
— Раз у вас теперь двухкомнатная, вы обязаны взять к себе Надю, — приказала мне мать таким голосом, каким зачитывают приговор. — У неё особое положение. Ей нужны условия.
Галя сказала «нет» ровно и спокойно. Потом сказала ещё раз — уже менее ровно. Потом слушала двадцать минут про то, что она бессердечная, что Надя её сестра, что семья — это главное, что в трудную минуту только родные и помогают, что она сама когда-нибудь попросит о помощи и вспомнит этот разговор.
Она не сдалась. Повесила трубку. Руки слегка дрожали.
Сергей пришёл с работы, нашёл её на кухне.
— Что случилось?
Галя рассказала. Он слушал молча, только брови чуть сдвинулись к переносице.
— Ты правильно сделала, что отказала, — сказал он наконец.
— Она не отступит.
— Знаю.
Они оба знали. Мать Гали была из тех людей, которых слово «нет» не останавливало, а лишь заставляло искать обходной путь.
Обходной путь нашёлся через две недели.
В субботу утром в дверь позвонили. Галя открыла — и обнаружила на пороге мать, Надю и два больших чемодана.
— Мы ненадолго, — сказала мать, уже входя в прихожую. — Пока Надя не устроится.
Надя стояла чуть позади — в широком свитере, с видом человека, которому неловко, но не настолько, чтобы повернуть обратно. Она похудела. Или нет — просто выглядела иначе, как-то смятой.
— Мам, — сказала Галя. — Мы же говорили.
— Я — нет, — ответила мать и потащила один из чемоданов в коридор.
Сергей вышел из кухни с кофе в руке. Посмотрел на чемоданы. Посмотрел на Галю. Галя смотрела в стену.
— Надя, привет, — сказал он ровно.
— Привет, Серёж, — отозвалась та. В её голосе было что-то просительное.
Мать пробыла ещё час — пила чай, говорила о том, что квартира хорошая, что бабушка Сергея была умница, что вторая комната простаивает, что беременным нужен покой. Потом ушла, оставив Надю, чемоданы и тягостную тишину.
Первые дни были почти терпимы. Надя занимала вторую комнату, вставала поздно, почти не выходила на кухню, когда там был Сергей. Галя поймала себя на том, что ходит по собственной квартире тихо, словно извиняясь за собственное существование. Это было знакомое чувство — из детства, из той поры, когда Надя плакала, а Галя старалась не мешать.
Потом Надя освоилась.
Она начала оставлять за собой посуду. Не специально — просто не замечала. Занимала ванную на непостижимо долгие сроки. Звонила по телефону громко, смеялась громко, плакала тоже громко. Однажды в три часа ночи Галя проснулась от звуков какого-то сериала — из-за закрытой двери, но всё равно слышно.
Сергей молчал. Галя это ценила и боялась одновременно. Боялась, что его терпение когда-нибудь кончится.
— Как ты? — спрашивал он иногда вечером.
— Нормально.
— Галь.
— Я справляюсь.
Он смотрел на неё, и она отводила глаза.
Надя между тем рассказывала о беременности с какой-то странной непоследовательностью. То говорила, что уже точно решила рожать. То — что ещё думает. То вдруг выдавала, что врач сказал одно, то оказывалось, что совершенно другое. Даты не сходились. Детали менялись. Галя замечала это, откладывала в памяти, ничего не говорила.
Однажды она спросила — осторожно, между делом, пока они вместе мыли посуду:
— Надь, ты к врачу ходила?
— Ну да.
— И что сказали?
— Всё нормально, — ответила сестра и потянулась за полотенцем.
— А срок какой?
Пауза. Короткая, но Галя её почувствовала.
— Ещё не очень точно определили, — сказала Надя. — Там по-разному можно считать.
Развязка случилась неожиданно — как это всегда бывает.
Галя вернулась домой раньше обычного. В коридоре натолкнулась на Надину сумку, из которой высыпались какие-то вещи. Стала подбирать — и увидела среди косметики, ключей и скомканных чеков маленькую картонную коробку. Тест на беременность. Не использованный.
Галя долго стояла с этой коробкой в руке. Потом положила обратно в сумку, прошла на кухню, поставила чайник.
Надя вышла через полчаса — свежая, с мокрыми волосами, в хорошем настроении.
— О, ты уже дома? Рано сегодня.
— Надь, — сказала Галя. — Нам надо поговорить.
Что-то в её голосе заставило сестру остановиться.
— Ты беременна?
— Галь, ну что за вопрос…
— Просто ответь.
Надя смотрела на неё несколько секунд. Потом опустила глаза.
— Я пока не уверена.
— Ты купила тест. Ты им ещё не воспользовалась.
— Я…
— Надя.
Тишина растянулась, стала плотной, почти осязаемой.
— Ну… — начала Надя и вдруг заплакала. Быстро, умело, как умеют только те, кто делал это много раз. — Ты не понимаешь, как мне было плохо. Мама тебе всё время помогала, тебе достался Серёжа, тебе досталась… — она махнула рукой в сторону стен, потолка, окна. — Всё. А у меня ничего. И Дима ушёл, и я одна совсем. Я просто хотела, чтобы меня пожалели немного.
— Ты не беременна, — сказала Галя утвердительно.
Надя вытерла слёзы ладонью.
— Наверное, нет.
— Наверное.
— Почти точно нет.
Галя встала, налила себе чаю, хотя не хотела никакого чаю. Просто нужно было куда-то деть руки.
— Ты переехала к нам, притащила чемоданы, заняла комнату, прожила здесь… — она не стала называть срок. — И всё это время ты знала, что никакой беременности нет?
— Я думала, что, может, есть. Я правда не была уверена сначала. Потом просто… ну, так получилось.
— «Так получилось», — повторила Галя тихо.
Сергей пришёл домой, когда Надя уже снова скрылась у себя за дверью. Галя сидела на кухне с остывшим чаем — как утром, только настроение было совсем другим. Она рассказала ему всё. Он слушал, не перебивая.
Потом встал, подошёл к окну. Стоял долго.
— Галь, — сказал он наконец. — Она возвращается к маме.
— Серёж…
— Нет, послушай. — Он обернулся, и в его голосе было что-то такое — не злость, не раздражение, а что-то более твёрдое, более спокойное. — Я понимаю, что это твоя сестра. Я понимаю, что тебе неловко. Но посмотри на себя. Ты ходишь по своей квартире, как гость. Ты не можешь нормально спать. Это твой дом, Галя. Наш дом. И я не хочу, чтобы в нём был этот цирк.
— Мама скажет, что мы её бросили.
— Мама привезла её сюда против нашей воли. Без предупреждения. Поставила нас перед фактом. — Он покачал головой. — И это после того, как ты уже сказала ей нет.
— Надя всё-таки одна…
— Галь. — Он подошёл, сел рядом, взял её руку. — Она не беременна. Она здорова. У неё есть мать, у которой есть квартира. Там она жила, там её место сейчас — не здесь. Я не говорю это из жестокости. Я говорю это, потому что вижу, как ты страдаешь, а ты не хочешь себе в этом признаваться, потому что она твоя сестра.
Галя смотрела на их сцепленные руки.
— Ты хозяин квартиры, — сказала она наконец — тихо, как будто примеряла это слово.
— Мы оба здесь живём. Но если тебе так проще — да, юридически это моя квартира. И я не хочу, чтобы в ней жил человек, который лгал нам с первого дня.
Разговор был тяжёлым. Надя восприняла всё с какой-то ненастоящей обидой, демонстративной, заготовленной, как у актрисы, которая знала, что эта сцена рано или поздно наступит. Плакала, говорила, что её никто не любит, что она всегда всем мешает, что так и знала. Галя слушала и чувствовала — впервые за много лет — не вину, а усталость. Чистую, честную усталость от этого вечного спектакля.
— Надь, — сказала она в какой-то момент. — Остановись.
Та остановилась — удивлённо, будто не ожидала.
— Я тебя люблю. Ты моя сестра, и я тебя люблю. Но то, что ты сделала — это нечестно. Ни по отношению к нам, ни по отношению к себе. Ты взрослый человек. Ты не можешь каждый раз, когда тебе плохо, разыгрывать чрезвычайную ситуацию, чтобы окружающие бросались на помощь.
— Легко говорить, когда у тебя всё есть.
— У меня есть то, что я сама построила. Медленно и без драм. Это другое.
Надя молчала.
— Тебе надо возвращаться к маме, — сказала Галя. — Там тебе будет лучше всего. Мама тебя любит, там есть место, там можно спокойно разобраться в себе. Но не здесь. Здесь — не получится.
Мать звонила потом ещё несколько раз. Говорила всё те же слова — про бессердечность, про семью, про то, что Галя ещё пожалеет. Галя слушала, отвечала коротко, не спорила. В какой-то момент поняла, что её это больше не трогает — просто слова, просто шум.
Надя прожила у них ещё три дня — пока не собрала чемоданы. Уходя, она обняла Галю — неловко, боком, как обнимаются люди, которые не совсем помирились, но и не хотят уходить совсем в ссоре.
— Ты права, — сказала она в прихожей, не глядя. — Наверное.
— Сходи к врачу ещё раз, — ответила Галя. — Просто чтобы знать, что всё в порядке.
Надя кивнула и вышла.
Вечером того же дня Галя сидела в кресле у окна маленькой комнаты. Кресло они купили наконец — недавно, недорогое, но удобное. Она читала книгу, и за стеной тихо работал телевизор — Сергей смотрел своё кино. Кактусы на подоконнике стояли как ни в чём не бывало.
Галя отложила книгу и просто посидела немного — в тишине, в своей комнате, в своём доме. За окном кто-то шёл по улице, светил фонарь, далеко гудела машина. Всё было обыкновенно и хорошо.
«Продавай свою квартиру — купим мне дачу»— свекровь начала год с ультиматума