Сумка тяжело ухнула на светлый керамогранит. Людка, троюродная сестра моего мужа Артёма, шумно выдохнула, стянула с ног стоптанные кроссовки и по-хозяйски задвинула их под мою банкетку.
С момента нашей с Артёмом свадьбы прошло полгода, и за это время моя уютная двухкомнатная квартира медленно, но верно превращалась в филиал цыганского табора. Артём до брака жил в старом рабочем общежитии барачного типа. Парень он был рукастый — штукатур от Бога, но с совершенно атрофированным чувством личных границ. Там, в бараке, у них всё было общим: соль, табуретки, проблемы и долги. Переехав ко мне, муж радостно перевёз за собой и эту философию.
Людка протопала на кухню, открыла мой холодильник и принялась проводить ревизию с видом строгого санэпиднадзора.
— Наташ, а что у вас сыр с плесенью? Испортился, а вы не выкинули? И колбаса какая-то бледная, смотреть страшно.
— Это камамбер, Люда, — спокойно ответила я, протирая столешницу. — А колбаса из индейки. Диетическая.
— Ой, эти ваши городские выкрутасы! — Людка махнула рукой, доставая мою самую дорогую нарезку и щедро швыряя её на кусок батона. — Нормальную еду надо есть. С жирком!
Затем она уселась за стол, откусила половину бутерброда и решила перейти к просветительской деятельности. Как массажист с медицинским образованием, я зарабатывала раза в два больше мужа, что Людке не давало покоя. Ей казалось, что я получаю деньги буквально за то, что просто глажу людей по спинам.
— Ты вот, Наташка, спины там свои мнешь, а главного не знаешь! — Людка назидательно подняла палец с крошкой от батона. — Соли-то надо деревянной скалкой выкатывать! Сильно, прямо до синяков. Мне бабка в деревне так хондроз лечила. А ваши эти салонные поглаживания — сплошное выкачивание денег из дураков.
Я прислонилась к дверному косяку, сложив руки на груди, и ровным тоном ответила:
— Остеохондроз — это дегенеративное изменение хрящевой ткани, Люда. Никаких «солей» там нет, это миф из безграмотных восьмидесятых. А если по воспаленному суставу или зажатой мышце с силой бить скалкой, можно спровоцировать микроразрывы фасций, получить грыжу и уехать в неврологию с параличом нижних конечностей.
Людка поперхнулась. Её уверенный взгляд как-то сразу потускнел, она суетливо смахнула крошки на пол и попыталась натянуть на лицо снисходительную улыбку.
— Ой, больно умные все стали со своими интернетами…
Она отодвинула от себя стакан с таким видом, словно я лично подкинула ей в чай живую лягушку.
В этот момент из комнаты вышел Артём. Увидев сестру, он расплылся в счастливой улыбке.
— О, Людок! Какими судьбами?
— Да вот, Тёмочка, машинка стиральная у меня полетела, — запричитала она, мгновенно сменив тон на жалобный. — А у нас же Валерка со стройки грязный приходит, дети мараются. Я вам тут вещичек принесла постирать. Мы же свои! Не в прачечную же мне, идти.
Я молча смотрела на клетчатую сумку, в которой, судя по объему, лежало белье всего их подъезда. Артём с готовностью кивнул:
— Да без проблем! Наташ, закинешь потом Людкино? А то мне на смену пора бежать.
Вечером, когда чистая и высушенная в моей сушильной машине одежда уехала вместе с Людкой (которая заодно прихватила «на пробу» половину моего камамбера и пачку дорогого чая), у нас с мужем состоялся разговор.
— Тёма, это переходит всякие границы, — я говорила тихо, но так, что звенел хрусталь в шкафу. — Твои родственники здесь днюют и ночуют. На прошлой неделе твой брат съел мой обед, который я собрала на работу. Сегодня Людка устроила тут прачечную. Мой дом — не благотворительный фонд.
Артём искренне вытаращил глаза, полные непонимания и праведного возмущения.
— Наташ, ну ты чего начинаешь? Жалеешь воды в машинке? Это же моя родня! Мы в бараке последним куском хлеба делились. Надо быть проще, добрее. Мы же свои люди! Зачем ты эту бюрократию разводишь: мое, твое… У нас всё общее теперь.
Я глубоко вздохнула. Спорить с человеком, который свято верит в коммунизм за чужой счет, — дело неблагодарное. Объяснять словами было бесполезно. Мой муж страдал выборочной слепотой: он отдавал последнюю рубашку, но почему-то это всегда оказывалась моя рубашка.
— Хорошо, Тёма, — мягко сказала я. — Ты прав. Свои люди должны помогать друг другу.
Муж просиял, уверенный, что одержал победу, и пошел смотреть телевизор. А я пошла на кухню разрабатывать план.
Следующий день был моим выходным. Артём вернулся со стройки уставший, весь в белой пыли. Едва он снял ботинки, как я выбежала в коридор с растерянным и трагичным лицом.
— Тёма! Катастрофа! — я схватила его за рукав.
— Что случилось?! — он мгновенно напрягся.
— Была комиссия из управляющей компании! У нас в ванной стояк аварийный, труба в межэтажном перекрытии прогнила насквозь. Инженер сказал, если рванет — зальем кипятком пять этажей вниз. По закону ответственность на нас, так как мы вовремя не пустили слесарей для плановой замены. Ремонт у соседей выйдет в миллионы!
Я говорила быстро, сыпля юридическими терминами, которые звучат страшно для любого работяги.
— И что делать?! — Артём побледнел.
— Завтра утром придут всё ломать. Будут сносить стену в санузле, вскрывать полы. Жить здесь нельзя минимум три недели. Отключат воду и канализацию.
Муж схлопнулся, как проткнутый шарик.
— Три недели… И куда нам? Квартиру снимать — это же какие деньжищи сейчас…
И тут я радостно хлопнула в ладоши, изобразив невероятное облегчение.
— Тёмочка! Ну ты чего? Нам ли горевать? У нас же Люда есть! И брат твой, Виталик!
— Люда? — неуверенно переспросил муж.
— Ну конечно! У нее же трехкомнатная хрущевка. Подумаешь, их там четверо. Потеснятся! Мы же свои люди! Как ты вчера и говорил. Свои всегда выручат. Я сейчас ей позвоню и обрадую.
Не дав ему опомниться, я достала телефон, набрала номер Людки и включила громкую связь. Гудки шли долго. Наконец, на том конце раздался бодрый голос:
— Алё! Наташ, я тут подумала, в пятницу детей к вам закину на выходные, мы с Валеркой на строительный рынок поедем…
— Людочка, спасай! — перебила я её самым драматичным тоном, на который была способна. — У нас беда!
Я в красках расписала ей историю про гнилой стояк, миллионные штрафы и разгромленную квартиру.
— В общем, Люда, собираем мы сейчас чемоданы. Завтра к вечеру жди нас. Мы на три недельки к вам. С вещами и котом. Артём еще свои инструменты привезет, они много места не займут, на балконе бросим. Выделите нам комнату?
На том конце замолчали так внезапно, будто Людке перекрыли воздух вместе с наглостью. Было слышно лишь тяжелое, напряженное сопение Людки.
— Э-э-э… Наташ… — голос родственницы дрогнул и потерял всю свою цыганскую удаль. — Тут такое дело… У нас это… Валерка заболел! Да. Ротавирус! Прямо фонтаном полощет, температура под сорок! Заразитесь!
— Ничего страшного! — бодро парировала я. — У меня как у медика иммунитет крепкий, а Тёма вон, водочкой с перцем продезинфицируется. Мы же не чужие, поухаживаем за Валеркой!
— Да мы ремонт начали! — взвизгнула в трубке Людка, явно впадая в панику. — Унитаз сняли! Вообще ни сходить, ни помыться!
— О, так это вообще удача! — я едва сдерживала смех, глядя на вытянувшееся лицо своего мужа. — Тёма же штукатур-маляр! Он вам всё за пару дней сделает, еще и бесплатно. А унитаз мы свой принесем, у нас же всё равно снимать будут.
— Вы с ума сошли?! — сорвалась на визг Люда, отбросив всякие приличия. — Куда я вас пущу?! У меня дети, собака, свекровь приехать должна! Гости на три недели — это наглость несусветная! У тебя зарплата позволяет, снимите гостиницу и не морочьте людям голову!
Короткие гудки ударили по ушам резче любой пощечины. Я спокойно нажала кнопку сброса и положила телефон на тумбочку.
Артём стоял посреди коридора, опустив руки. На его лице отражалась сложная мыслительная работа: иллюзорный карточный домик «братской любви», в котором он жил годами, только что рухнул, похоронив под собой все его идеалы.
— Вот такие мы, Тёма, «свои», — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Пока из чужого холодильника колбасу таскать и за чужой счет стирать — так первые в очереди. А как самим потесниться — так сразу «наглость несусветная».
Муж молчал. Он прошел на кухню, тяжело опустился на стул и долго смотрел в одну точку.
— Собирать вещи? — хрипло спросил он минут через десять.
Я подошла, налила себе воды и, сделав глоток, невозмутимо произнесла:
— Не надо. Слесарь из УК только что отзвонился. Сказал, что договорился с соседями снизу, они дадут доступ через свой потолок. Нам ничего ломать не будут. Отбой тревоги.
Артём поднял на меня взгляд. В его глазах не было злости. В них появилось понимание. Он всё понял. Понял, что никакого слесаря не было. Понял, зачем был нужен этот звонок. И главное — он наконец-то понял цену чужой «простоте».
С того дня Людка в нашем доме больше не появлялась. Машинку свою она чудесным образом починила на следующие сутки, а детей стала отвозить к другой, более сговорчивой родне. Артём словосочетание «свои люди» из лексикона исключил полностью. В нашей квартире воцарились тишина, покой и моя любимая колбаса из индейки, которую теперь никто не называл бледной.
Справедливость, как оказалось, наступает тихо. Главное — правильно выбрать момент, чтобы предложить людям их же собственное лекарство.
— «Ты не умеешь готовить», — сказала свекровь, не зная, что я шеф-повар в лучшем ресторане города