Голос свекрови пробился сквозь тонкую перегородку кухни, и Алла замерла в прихожей, так и не сняв промокшие кеды.
— Пять миллионов, Вадим. Не обсуждается.
Ключи в кармане врезались в ладонь. Алла прижалась спиной к стене, стараясь дышать тише, хотя сердце толкало кровь к вискам с такой силой, что казалось — этот стук слышно на всю квартиру.
— Мам, ты понимаешь, что это её деньги? — голос мужа звучал устало, без протеста, словно он возражал для проформы. — Бабушкина дача, завещание оформлено на Аллу.
Ложка застучала по столу — нервный ритм, знакомый ей по семейным ужинам, когда Вадим не решался сказать «нет».
— Её? — Алина Ивановна усмехнулась. — Она в нашу семью пришла с одним чемоданом, без приданого. Пусть считает это платой за вход. Или ты забыл, сколько я вложила в твоё образование? В эту квартиру?
— Студия съёмная, мам.
— Именно! А Ксюше нужна нормальная свадьба. Настоящая, не как у вас — расписались в загсе, посидели в кафешке. Позорище. Жених из хорошей семьи, его родители ждут размаха.
Алла опустила руку на живот. Восемь недель. Двойня. Она узнала три дня назад и ещё не успела рассказать мужу — хотела устроить ужин, купить детские носочки, положить их на его тарелку. Глупая затея, из тех романтических фильмов, что она смотрела в одиночестве, пока Вадим работал допоздна.
— И как ты себе это представляешь? Я подойду к жене и скажу: отдай деньги на свадьбу моей сестры?
— Зачем говорить прямо? — Алина Ивановна понизила голос, и Алла подалась вперёд, чтобы расслышать. — Позвони покупателям. Пусть скажут, что нашли дефект в фундаменте. Трещины, гниль — что угодно. Скидка в три миллиона, иначе сделка срывается. Алла согласится, куда денется. А два миллиона пусть остаются ей на погремушки.
Тишина. Алла считала удары пульса — шесть, семь, восемь — и ждала.
— Ладно, — сказал Вадим. — Я поговорю с риэлтором.
Питерская весна пахла мокрым асфальтом и сиренью, когда Алла вышла из подъезда на проспекте Ветеранов и побрела к автобусной остановке, не разбирая дороги.
Она познакомилась с Вадимом четыре года назад на корпоративе общих друзей. Он показался ей надёжным — спокойный голос, продуманные жесты, умение слушать. Она тогда только похоронила мать и осталась совсем одна, если не считать бабушку в Гатчине, в том самом доме с яблонями и покосившимся крыльцом.
Бабушка умерла в январе. Тихо, во сне, так и не узнав о правнуках, которых Алла носила под сердцем.
«Чужая баба». Алина Ивановна произнесла это так буднично, словно обсуждала погоду или цены на молоко. Четыре года брака, три выкидыша, бесконечные семейные обеды, где Алла молча выслушивала замечания о своей кулинарии, причёске, манере одеваться — и всё равно осталась чужой.
Она достала телефон и нашла номер Германа, риэлтора, которого рекомендовала бабушка задолго до болезни. «Если будешь продавать дом, — говорила она, — звони только ему. Честный человек, сейчас таких мало».
— Герман Петрович? Это Алла Морозова, внучка Зинаиды Сергеевны. Нам нужно встретиться. Сегодня.
Дача встретила её запахом пыли и старых книг. Алла отдёрнула тяжёлую штору в гостиной, и мартовское солнце упало на выцветший ковёр, на этажерку с фарфоровыми слониками, на фотографию молодой бабушки в саду.
Герман сидел за столом, перебирая документы.
— Значит, меняем реквизиты для перевода, — уточнил он. — Деньги пойдут на ваш личный счёт, не на совместный.
— Да.
— И вы хотите сразу оформить переуступку прав на квартиру в строящемся доме.
— В Мурино, — Алла положила перед ним распечатку с сайта застройщика. — Однушка, сдача через полгода. Этаж пятый, окна на детский сад.
Герман снял очки и посмотрел на неё с тем особым выражением, какое бывает у людей, повидавших слишком много чужих драм.
— Зинаида Сергеевна говорила мне о вас. Она бы одобрила.
— Она бы сказала, что я дура, раз терпела так долго.
— Это тоже.
Алла подписала бумаги. Чернила ложились на документы ровно, без помарок, хотя рука слегка дрожала.
— Покупатели знают, что нужно молчать? — спросила она.
— Сделка конфиденциальна. Я работаю с этой семьёй пятнадцать лет. Они не станут болтать.
Алла кивнула и вышла на веранду. Яблони стояли голые, но в их ветвях уже угадывалось обещание листвы. К лету здесь зацветут пионы, которые бабушка высаживала каждую весну, — только Алла этого уже не увидит.
Она достала ключ от съёмной студии и положила его на перила. Металл блеснул в свете заходящего солнца.
Вадим так и не спросил, где она была весь вечер.
***
Через два дня муж пришёл с работы раньше обычного.
Алла сидела на диване, подобрав ноги, и листала журнал для беременных — купила его по дороге из женской консультации и даже не удосужилась спрятать. Вадим не заметил: он был слишком занят собственным спектаклем.
— Алл, нам надо поговорить, — начал он, опускаясь в кресло напротив. — Сядь, пожалуйста.
— Я сижу.
— Да. — Он потёр лицо ладонями. — Слушай, тут такое дело. Покупатели… Они вызвали независимую экспертизу, и оказалось, что в доме серьёзные проблемы.
Алла отложила журнал.
— Какие проблемы?
— Проводка гнилая, фундамент в трещинах. Они требуют скидку. Пять миллионов.
Она смотрела, как Вадим трясёт руками — актёрское мастерство явно не входило в число его талантов.
— Пять миллионов?
— Иначе откажутся от сделки. Рынок сейчас сам знаешь какой, другого покупателя можем искать годами.
— Бабушка делала ремонт три года назад. Меняла и проводку, и крышу.
— Значит, халтурно сделали.
Алла погладила живот — уже привычным жестом, неосознанным.
— Что ж. Если покупатели настаивают, придётся соглашаться. — Она подняла глаза на мужа. — Когда встреча?
Вадим моргнул — явно не ожидал такой покладистости.
— Послезавтра. В кафе на Московском. Там финализируем документы.
— Хорошо.
Он потянулся к телефону и отправил сообщение, прикрывая экран ладонью, но Алла и так знала, кому.
***
Мартовский ветер гнал по Московскому проспекту прошлогодний мусор и обрывки рекламных листовок. Алла сидела за столиком на открытой террасе кафе, закутавшись в пальто, и смотрела, как Вадим в третий раз проверяет телефон.
За соседним столиком устроились Алина Ивановна и Ксюша. Свекровь заказала капучино с миндальным сиропом и изображала случайную прохожую, решившую выпить кофе именно здесь, именно сейчас. Ксюша, в новом кашемировом пальто, поминутно поглядывала на телефон брата.
— Деньги должны прийти в течение часа после подписания, — сказал покупатель, пожилой мужчина в добротном твидовом пиджаке. — Мой банк работает быстро.
— Отлично, — Вадим улыбнулся, и улыбка вышла натянутой.
Документы перекочевали из рук в руки. Подписи легли на бумагу. Покупатель пожал Алле руку:
— Берегите себя. Зинаида Сергеевна была замечательной женщиной.
Алла кивнула.
Потянулись минуты ожидания. Вадим заказал эспрессо, выпил его залпом, обжёгся. С соседнего столика доносился шёпот: Ксюша рассказывала матери про платье, которое примеряла вчера в салоне на Невском, — итальянский шёлк, ручная вышивка, двести тысяч только за корсет.
Телефон Вадима пискнул.
Он схватил его, открыл банковское приложение — и застыл.
— Что-то не так? — Алла потянулась через стол.
Вадим молчал. На его лице проступило выражение человека, который смотрит, как горит собственный дом, и не может пошевелиться.
Алла достала свой телефон и медленно положила его на стол, экраном вверх. В банковском приложении светилось уведомление: зачисление пяти миллионов рублей на личный счёт Аллы Морозовой.
Полная сумма. Без скидок.
— Алл… — начал Вадим.
Она встала, отодвигая стул с тихим скрежетом по плитке террасы.
— Цена предательства детей ради кареты на свадьбу сестры оказалась слишком высокой, — сказала она громко, чётко, чтобы слышали за соседним столиком. — Пять миллионов. Столько стоило твоё честное слово, Вадим.
Алина Ивановна вскочила, опрокинув чашку.
— Ты подслушивала? Ты…
— Я пришла домой в тот вечер. Слышала каждое слово.
Вадим попытался взять её за руку:
— Алла, это недоразумение. Мама преувеличивает, ты же знаешь…
Она отступила на шаг.
— Недоразумение — это когда забывают купить молоко. А когда муж соглашается обокрасть жену ради свадьбы сестры — это выбор. И ты его сделал.
***
На парковке у торгового центра «Галерея» свекровь перешла на крик.
— Воровка! Это семейные деньги!
— Завещание оформлено на меня, — Алла говорила ровно, хотя внутри всё дрожало. — Бабушка оставила дом мне. Не вам, не Вадиму, не вашей дочери.
— Мы тебя приняли в семью! Кормили, поили! И вот твоя благодарность?
— Принять в семью — это не брать плату за вход, Алина Ивановна.
Ксюша плакала навзрыд, размазывая тушь по щекам:
— Свадьба! Моя свадьба! Я уже выбрала платье!
Алла достала из сумки связку ключей от съёмной студии, от почтового ящика, от подъезда. Вадим смотрел, как она подходит к урне у входа в торговый центр и разжимает пальцы.
Металл звякнул о железное дно.
— Договор аренды расторгнут сегодня утром, — сказала она. — Твои вещи упакованы. Забирай, когда хочешь.
— Где ты будешь жить? — Вадим шагнул к ней, растерянный, какой-то обмякший. — Алл, ты беременна, тебе нельзя нервничать…
— Ты знал?
— Увидел журнал. Сегодня утром.
Алла кивнула. Конечно. Он увидел журнал после того, как позвонил риэлтору с враньём про гнилую проводку. Увидел — и всё равно пошёл до конца.
— Двойня, — сказала она. — На случай, если тебе интересно. — Она подняла руку, подзывая такси. — Они родятся осенью. Без тебя.
— Ты не имеешь права! — закричала Алина Ивановна. — Это его дети! Он подаст в суд!
— Пусть подаёт. Пусть объяснит судье, как планировал украсть деньги у беременной жены.
Жёлтая машина остановилась у бордюра. Алла открыла дверцу и обернулась в последний раз:
— У твоей матери особый талант, Вадим. Она превращает близких людей в чужих. Я была «чужой бабой» четыре года. Хватит.
***
Квартира в Мурино пахла краской и свежим деревом. Застройщик сдал дом на месяц раньше срока — редкая удача, почти чудо. Алла стояла у окна и смотрела на детский сад внизу: разноцветные качели, песочница, молодые липы вдоль забора.
К осени здесь будут играть чужие дети. А её собственные — спать в кроватках у стены, той самой, которую она уже присмотрела для детской.
Телефон молчал третью неделю. Вадим перестал звонить после того, как адвокат Аллы отправил ему официальное письмо с условиями развода.
Иногда она вспоминала тот вечер в съёмной студии — как стояла в прихожей, сжимая ключи, и слушала, как муж соглашается её обмануть. Обида давно выгорела. Осталось только недоумение: как она могла четыре года не замечать очевидного?
Впрочем, бабушка говорила: «Любовь — она как катаракта. Застит глаза, пока не прооперируют».
***
Мальчики родились в начале октября, с разницей в семь минут. Арсений и Тимофей — имена она выбрала сама, без советчиков.
Медсестра принесла их в палату, запелёнатых в казённые пелёнки, и Алла долго смотрела на крошечные лица, пытаясь найти сходство с собой или с ним. Ресницы — её, бабушкины. Подбородок — пока неясно. Остальное покажет время.
Вадим прислал сообщение: «Поздравляю. Можно приехать?»
Она не ответила.
Через неделю после выписки позвонил Герман и рассказал городские новости. Свадьба Ксюши отменилась: жених из хорошей семьи узнал про скандал с деньгами и решил, что такие родственники ему ни к чему. Алина Ивановна взяла кредит на торжество — два миллиона под грабительский процент — и теперь не знала, как его отдавать. Вадим работал на двух работах и снимал комнату в коммуналке на Гражданке.
— Вы не злорадствуете? — спросил Герман.
— Нет, — ответила Алла честно. — Мне всё равно.
Она положила трубку и пошла кормить сыновей. За окном шёл первый снег, и липы во дворе детского сада стояли белые как невесты.
Где-то в городе Вадим считал копейки до зарплаты. Где-то Алина Ивановна объясняла знакомым, почему отложили торжество. Где-то Ксюша примеряла своё несбыточное платье в салоне на Невском — последний раз, перед тем как его вернут в продажу.
А здесь, в маленькой квартире на пятом этаже, пахло молоком и чистым бельём, и двое младенцев спали в своих кроватках, не зная ничего о предательстве и цене, которую люди платят за чужие амбиции.
— Ты будешь жить по моим правилам! — заявила свекровь, переступив порог. Но правила уже были новые