Геннадий положил на стол две банковские карты. Одну – свою. Вторую – мою. И провёл между ними пальцем, будто черту.
– С сегодняшнего дня каждый питается сам. Я устал оплачивать то, что не ем. Ты свои салатики – сама. Я своё мясо – сам. Справедливо.
Мне было сорок девять. Двадцать два года в браке. Двое взрослых детей – сын в армии, дочь в Питере, на третьем курсе. И вот мой муж делит кухню на «моё» и «твоё».
Я тогда не ответила. Просто убрала свою карту в кошелёк и вышла из кухни.
Это было три года назад.
Надо объяснить, как мы дошли до такого. Геннадий всегда считал себя добытчиком. Он работал начальником участка на стройке, получал хорошо – под сто двадцать тысяч. Я – бухгалтер в управляющей компании, сорок пять. Разница – почти в три раза.
Двадцать лет я вела общий бюджет. Продукты, коммуналка, дети, одежда – всё из общего котла. И двадцать лет это работало. Не идеально, но работало.
А потом дети уехали. И Геннадий решил, что без детей можно жить «по-новому».
– Нин, ну смотри, – он сидел за кухонным столом, крутил на запястье часы. Тяжёлые, с широким браслетом. Купил себе за сто восемьдесят тысяч полгода назад. – Ты ешь свою рыбу варёную, кашу, творог. А я люблю нормальное мясо. Стейки, рёбра. Почему я должен платить за твою диету, а ты – за мою?
«Нормальное мясо». Будто я двадцать лет кормила его ненормальным.
Я могла бы спорить. Но не стала. Мне было интересно, чем это кончится.
Кончилось просто. Геннадий перевёл мне семь тысяч на карту и сказал:
– Вот. На месяц. Ешь что хочешь. А я буду покупать себе отдельно.
Семь тысяч. На месяц. В две тысячи двадцать третьем году. Двести тридцать рублей в день.
Я не стала кричать. Я пошла в магазин и купила гречку, молоко, хлеб, пачку масла, десяток яиц и кочан капусты. На тысячу двести.
А Геннадий в тот же вечер привёз из «Мираторга» два стейка рибай по девятьсот рублей за штуку, бутылку красного вина и пакет руколы.
Он жарил мясо на нашей общей сковородке. Я сидела за тем же столом и ела гречку с маслом. Запах стейка заполнил всю кухню – сочный, с дымком, с перцем.
– Вкусно, – сказал Геннадий, промокнув рот салфеткой. Он не предложил попробовать.
Я помыла свою тарелку и ушла в комнату.
В ту ночь я лежала и считала. Не от обиды – по привычке. Бухгалтер же. Его «нормальное мясо» обходилось в двадцать пять – тридцать тысяч в месяц. Стейки, копчёности из фермерских лавок, сыры из «Вкусвилла», коньяк по пятницам. А мне – семь тысяч. Гречка и капуста.
Разница – в четыре раза. При том, что квартира наша общая, плита одна, холодильник один. Только полки разные. Его – верхние, забитые. Мои – нижняя, полупустая.
Через месяц я завела таблицу в экселе. Записывала каждый его чек, который находила в мусорном ведре или на столе. Не подглядывала специально – он сам бросал. Мне было важно знать цифру. Точную.
За первый месяц раздельного питания Геннадий потратил на еду тридцать одну тысячу четыреста. Я – шесть восемьсот. Из моих семи тысяч осталось двести рублей.
Я их не потратила. Положила в конверт. И в следующем месяце – тоже. И через месяц.
Конверт лежал в ящике комода, под бельём.
Через полгода случилось то, чего я ждала. Геннадий привёл друзей.
Суббота, шесть вечера. Я мыла пол в коридоре, когда хлопнула входная дверь и в прихожую ввалились трое: Геннадий, Олег – сосед по гаражу, и Стёпа – его коллега со стройки.
– Нин! – крикнул Геннадий из прихожей. – Собери чего-нибудь на стол! Мужики зашли!
Я выжала тряпку. Поставила ведро. Вышла.
– Из чьего бюджета? – спросила я.
Геннадий замер. Олег и Стёпа переглянулись.
– Что? – Геннадий моргнул.
– Из чьего бюджета стол? Из моего или из твоего?
Шея у него начала краснеть. Он всегда краснел снизу вверх – от воротника к ушам.
– Ты чего несёшь? При людях?
– Ты сам ввёл правила, Гена. Каждый питается сам. У меня бюджет – семь тысяч в месяц. Сегодня восемнадцатое. У меня осталось девятьсот рублей до конца месяца. На троих гостей не хватит.
Олег кашлянул. Стёпа изучал плинтус.
Геннадий достал бумажник, кинул на тумбочку две тысячи.
– На. Купи нарезки и хлеба.
Я взяла деньги. Пошла в магазин. Купила батон, палку копчёной колбасы, банку огурцов, пачку чая. На тысячу триста. Сдачу – семьсот рублей – положила на ту же тумбочку.
Когда я расставила всё на столе, Олег посмотрел на колбасу, на хлеб, на банку огурцов. Потом на меня. Потом на Геннадия.
– Генаха, а чего так скромно? – спросил он. – Ты же вроде нормально зарабатываешь.
Геннадий молча встал, открыл свой шкафчик в холодильнике, достал сыр, ветчину, оливки. Поставил рядом.
– Вот, – сказал он. – Это моё.
Олег перевёл взгляд с «моего» на «общий» стол. С сыра камамбер – на батон за тридцать рублей. И замолчал.
Мужики просидели час. Говорили мало. Олег ушёл первым, сославшись на жену. Стёпа – за ним.
Когда дверь закрылась, Геннадий повернулся ко мне.
– Ты специально, да? Опозорила меня?
– Я купила на те деньги, что ты дал. Две тысячи на троих – это батон, колбаса и огурцы. Математика, Гена.
– Ты могла из своих добавить!
– У меня девятьсот рублей до конца месяца. Я их берегу на хлеб и молоко.
Он хлопнул дверью спальни. Не разговаривал со мной два дня. Потом отошёл. Но ничего не изменил. Ни бюджет, ни правила.
А я записала в таблицу: «18 числа. Гости. Его реакция: злость. Расход: 1 300 руб (его деньги). Результат: неловкость при друзьях. Вывод: он не отменит правила, но и позориться не хочет».
Тогда я ещё не знала, что главное впереди.
Юбилей. Пятьдесят пять лет. Геннадий объявил о нём за месяц.
Он сидел на кухне воскресным утром, пил кофе из большой кружки и листал телефон.
– Нин, – сказал он, не поднимая глаз. – Мне через четыре недели пятьдесят пять. Хочу отметить дома. Человек двадцать. Накроешь стол?
Я поставила чайник. Достала свою кружку – маленькую, с отколотой ручкой.
– Из чьего бюджета?
Он поднял голову.
– Что – опять?
– Гена, это не «опять». Это правило, которое ты сам установил. Каждый питается за свой счёт. Банкет на двадцать человек – это не моё питание. Это твой праздник.
Шея покраснела.
– Ты серьёзно? Я тебя прошу один раз! Юбилей! Раз в жизни!
– Ты меня не просишь. Ты говоришь «накроешь стол». Как три года назад говорил «питайся сама».
– И что? Ты не будешь готовить?
Я отпила чай. Поставила кружку.
– Буду. Себе. Как обычно.
Геннадий встал. Стул скрипнул по полу. Часы на запястье блеснули.
– Ты понимаешь, как это будет выглядеть? Двадцать человек придут, а на столе – твоя гречка?!
– На столе будет то, за что ты заплатишь. Ты можешь заказать кейтеринг. Можешь сам купить продукты. Можешь попросить Олега помочь. Но готовить банкет за семь тысяч – мой месячный бюджет на еду – я не стану.
Он ушёл. Хлопнул дверью. Пробки в коридоре подпрыгнули на полочке.
Я сидела одна. Чай остывал. За окном моросило – серый октябрьский день. Пальцы стиснули кружку с отколотой ручкой. Горячая, почти обжигает. Но я не отпускала.
Три года. Тысяча девяносто пять дней раздельного питания. Гречка, капуста, яйца, изредка куриные голени по акции. А он – стейки, сыры, вино. На одной кухне. За одним столом.
И вот теперь – «накроешь стол». На двадцать человек. На его юбилей.
Вечером я позвонила Валентине. Рассказала.
– Нин, – сказала она после паузы. – Ты же понимаешь, что если ты не приготовишь – вся родня тебя сожрёт?
– Понимаю.
– И всё равно?
– А у тебя есть другой вариант? Три года я ем на семь тысяч. Он ни разу не спросил, хватает ли мне. Ни разу не предложил добавить. Зато часы за сто восемьдесят тысяч – пожалуйста. А я должна за его юбилей из своего кармана?
Валентина помолчала.
– Делай как знаешь. Но я бы на твоём месте хотя бы салат оливье поставила. Для вида.
Я не стала спорить. Но оливье не планировала.
Следующие две недели Геннадий делал вид, что проблемы нет. Он разослал приглашения. Позвонил родне, друзьям, коллегам. «Приходите, Нина накроет, она у меня мастерица». Я слышала это из коридора.
Мастерица. Двадцать два года я была мастерицей. Новый год на тридцать человек – пожалуйста. Восьмое марта для его родителей – без вопросов. Дни рождения, крестины, поминки – я стояла у плиты, пока остальные сидели за столом.
А теперь – «питайся сама».
Я не стала ничего говорить. Не напоминала. Не ругалась. Просто жила как обычно: гречка утром, суп из пакета в обед, творог вечером. Геннадий жарил свои стейки и был уверен, что я сдамся.
Я не сдалась.
День юбилея. Суббота, одиннадцатое октября. Геннадий проснулся в хорошем настроении. Побрился. Надел рубашку. Часы на запястье блеснули привычно.
– Нин, гости в пять, – сказал он, проходя через кухню. – Стол готов?
Я стояла у плиты. В кастрюльке варилась куриная грудка – сто граммов, по акции.
– Мой – да.
Он не услышал. Или не захотел. Ушёл в комнату, включил телевизор.
К четырём часам я накрыла стол. В большой комнате, на нашем раздвижном столе, который помнил тридцать новогодних застолий.
Одна тарелка. Один бокал. Одна вилка. Одна салфетка. На тарелке – куриная грудка с гречкой и салат из свежей капусты с морковью. Рядом – стакан с компотом из сухофруктов. Мой ужин. Мой бюджет. Моя порция.
Остальной стол – пустой. Чистая скатерть. Ничего.
Геннадий зашёл в комнату без пятнадцати пять. Остановился в дверях. Посмотрел на стол.
– Это что? – голос тихий, глухой.
– Мой ужин.
– А остальное? Где остальное?
– Какое остальное, Гена? Ты сказал – каждый питается сам. Вот я и питаюсь. Сама. На свои семь тысяч.
Шея пошла красными пятнами. Он шагнул ко мне.
– Ты понимаешь, что через пятнадцать минут придут люди? Двадцать человек!
– Понимаю. Ты их пригласил. Ты – корми.
– У меня ничего не готово!
– А я тебе с сентября говорила – закажи кейтеринг. Купи готовое. Ты не слушал.
В дверь позвонили.
Геннадий стоял посреди комнаты. Белая рубашка, тяжёлые часы, красная шея. Смотрел на одну тарелку с гречкой на столе для двадцати человек.
Я пошла открывать.
Олег с женой. За ними – двоюродный брат Геннадия с супругой. Потом коллеги. Потом соседи.
Они входили, раздевались, проходили в комнату. И замирали.
Стол. Белая скатерть. Одна тарелка. Куриная грудка. Гречка. Стакан компота.
Олег посмотрел на меня. На Геннадия. Снова на стол.
– Генаха, – сказал он осторожно, – а мы рано? Или поздно?
– Нормально вы, – Геннадий стоял у окна, скрестив руки. – Нина решила пошутить.
– Это не шутка, – сказала я.
Все повернулись.
– Три года назад мой муж ввёл раздельное питание. Каждый платит за свою еду сам. Мне – семь тысяч в месяц. Ему – тридцать. Три года я ем гречку и варёную курицу, пока он жарит стейки рибай. Я ни разу не попросила добавить. Ни разу не устроила скандал. Просто приняла его правила.
Тишина. Жена Олега прижала сумочку к животу.
– А сейчас он попросил меня накрыть юбилейный стол. На двадцать человек. Из моих семи тысяч. Я отказалась. Предложила заказать. Он не стал. Решил, что я сдамся.
Я посмотрела на Геннадия.
– Вот мой стол, Гена. Куриная грудка и гречка. Как ты хотел. Каждый – сам.
Геннадий молчал. Кадык дёрнулся вверх-вниз. Часы на запястье тускло блестели в свете люстры – сто восемьдесят тысяч на левой руке, и ни копейки на праздничный стол.
Олег кашлянул.
– Ну, мы, наверное, это. В кафе можем поехать? Тут рядом «Берёзка» работает. Скинемся?
Половина гостей переглянулись. Кто-то кивнул. Кто-то уже доставал телефон – вызывать такси.
Геннадий схватил куртку с вешалки и вышел первым. Не посмотрел на меня. Не сказал ни слова.
Гости потянулись следом. Жена Олега задержалась в дверях, посмотрела на меня. Не осуждающе и не сочувственно. Просто посмотрела. И вышла.
Дверь закрылась.
Я осталась одна. В большой комнате, за столом с белой скатертью. Одна тарелка. Куриная грудка уже остыла. Гречка подёрнулась плёнкой.
Я села. Взяла вилку. Руки были совершенно сухие – ни капли пота, ни дрожи. Только где-то за рёбрами было пусто, как в этой комнате.
Съела всё. До последней крупинки. Выпила компот. Помыла тарелку.
Одну.
Прошло три недели. Геннадий вернулся в ту ночь после юбилея в час. Пахло коньяком и сигаретами. Видимо, в «Берёзке» отметили. Без меня.
С тех пор он готовит себе сам. Яичница по утрам. Пельмени по вечерам. Иногда сосиски. Стейки покупать перестал – то ли аппетит пропал, то ли стыдно жарить их рядом со мной.
Раздельный бюджет остался. Семь тысяч мне, остальное – ему. Но он больше не говорит «питайся сама». И гостей не приглашает.
Олег при встрече здоровается коротко. Жена его со мной не разговаривает. Двоюродный брат Геннадия написал в семейном чате, что я «устроила цирк и опозорила мужика на весь район».
Валентина сказала: «Ты молодец. Но жёстко». И добавила: «Может, слишком».
А я не знаю. Правда – не знаю.
Каждый вечер я мою свою тарелку, ставлю её в сушилку и смотрю на соседнюю – его. Тоже одну. Две тарелки в сушилке. Два человека в квартире. И пропасть между ними шириной в двадцать три тысячи рублей.
— Свободен. С вещами. И маму свою забери — вы двое теперь отдельная ячейка общества. В моём доме для таких места больше нет.