— Я дома! — донеслось из коридора.
В замке сухо щёлкнул ключ, и этот звук в тишине квартиры прозвучал как выстрел. Лариса вздрогнула, хотя ждала этого момента последние три часа, сидя на табуретке в темной кухне. Она не вышла встречать мужа в прихожую. Сил на дежурную улыбку или банальное «привет» просто не осталось. В квартире стоял тяжелый, липкий запах болезни — смесь уксусных компрессов, сладкого сиропа от жара и тревожного материнского пота. Этот запах въелся в шторы, в обои, в саму кожу Ларисы.
Дима вошел шумно, по-хозяйски. Скинул ботинки, ударив одним о другой, с громким шуршанием повесил пуховик. От него пахнуло морозной свежестью улицы и чем-то еще, неуловимо чужим, но до боли знакомым — запахом чужого дома. Уютом, в котором Ларисе места не было.
— Лар, ты чего в темноте сидишь? — голос мужа был бодрым, даже слишком энергичным для человека, который якобы пахал на объекте до десяти вечера. — Есть что пожрать? Я голодный, как волк. Весь день на ногах, маковой росинки во рту не было.
Он щелкнул выключателем, и резкий свет ударил по глазам. Лариса зажмурилась, прикрывая лицо ладонью. Она выглядела жутко: волосы спутаны в небрежный узел, под глазами залегли фиолетовые тени, халат был помят и местами влажен от воды.
— Тише, — прошептала она, не опускаю руку. — Миша только уснул. Не греми посудой.
Дима, проигнорировав её тон, уже лез в холодильник. Он достал кастрюлю с борщом, потянул носом воздух и недовольно поморщился.
— Опять уксусом воняет? Выветрила бы хоть, дышать нечем. Как в больнице, честное слово. Где хлеб?
Он отломил горбушку прямо от батона, не пользуясь ножом, и жадно откусил. Лариса смотрела на него, и внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начинал закипать ледяной ком. Она видела не усталого мужа, вернувшегося с заработков, а сытого, довольного самца, который просто зашел перекантоваться.
— Дима, — позвала она, глядя в его спину. — А почему от тебя пахнет жареной картошкой с луком? И ванилью. Той самой, которую твоя бывшая добавляет в выпечку.
Он замер. Жевание прекратилось на секунду, но потом он с удвоенной силой заработал челюстями, стараясь проглотить кусок, который вдруг стал поперек горла. Дима медленно повернулся, вытирая рот тыльной стороной ладони. В его глазах мелькнуло то самое выражение, которое появляется у школьника, пойманного с сигаретой, — смесь страха и наглой бравады.
— Тебе кажется, — буркнул он, отводя взгляд. — Я в столовой обедал. Там чем только не пахнет. И вообще, что за допросы с порога? Я работаю, семью обеспечиваю, а ты мне нюх устраиваешь?
— В столовой? В десять вечера? — Лариса встала с табуретки. Ноги дрожали от перенапряжения. — Ты сказал, что у тебя срочный монтаж на другом конце города. Что ты будешь без связи в подвале. А я смотрела по навигатору. Там пробок не было. Зато весь центр стоял бордовым. Как раз район, где живут Марина и дети.
— Ну, заехал я к ним! — Дима вспылил, решив, что лучшая защита — это нападение. Он бросил хлеб на стол, крошки разлетелись по клеенке. — Заехал на полчаса! И что? Преступление века? Марина позвонила, у неё там ЧП было. Я не мог не помочь, я всё-таки отец, а не посторонний мужик с улицы.
Лариса подошла к нему вплотную. Сейчас, при ярком свете, она видела, что он не просто «заехал». Он был расслаблен. Его рубашка была свежей, не пропитанной потом и пылью стройки. Он был сыт и спокоен, в то время как она здесь сходила с ума от ужаса.
— ЧП? — переспросила она тихо, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Какое ЧП, Дима? Что там случилось такого, что ты отключил звук на телефоне?
— Кран у неё потек! — рявкнул он, раздраженно взмахнув руками. — Смеситель на кухне сорвало! Вода хлещет, она в панике, дети ревут. Что я должен был сказать? «Извини, дорогая, вызывай аварийку и плати пять тысяч»? У неё нет лишних денег, ты же знаешь. Я поехал, перекрыл воду, сгонял за новой прокладкой, всё починил. Я просто помог!
— Ты просто помог… — эхом повторила Лариса. — Ты три часа менял прокладку?
— Ну, пока купил, пока открутил, там всё прикипело… Потом чай попили, успокоил её. Она женщина одинокая, ей тяжело всё это тащить, — Дима говорил это с такой уверенностью в своей правоте, что Ларисе захотелось расхохотаться. Истерично, зло.
Она вспомнила, как час назад держала на руках годовалого сына, которого била крупная дрожь. Как его маленькое тельце горело огнем, а губы синели. Как она одной рукой набирала номер мужа, а другой пыталась влить лекарство в сжатый рот ребенка. Гудки. Длинные, равнодушные гудки. А потом — сброс. Один раз. Второй. Третий.
— Дима, — сказала она, и голос её зазвенел, как натянутая струна. — Ты понимаешь, что здесь происходило, пока ты пил чай с ванильными булочками? У Миши поднялась температура до сорока. У него начались судороги. Он закатывал глаза и не дышал несколько секунд. Я вызывала скорую. Я была одна. Я думала, он умирает у меня на руках.
Дима нахмурился, его лицо приобрело скептическое выражение.
— Ну чего ты нагнетаешь? Дети болеют, это нормально. Температура сорок — это просто вирус. Дала нурофен — и всё прошло. Зачем панику разводить? Я же пришел.
Это стало последней каплей. Чаша терпения, наполнявшаяся месяцами его «отлучек», «помощи» и бесконечных сравнений, переполнилась и рухнула, разбиваясь вдребезги. Лариса почувствовала, как горячая волна ярости поднимается от желудка к горлу, сметая на своем пути всю усталость и страх.
— Я звонила тебе три часа, пока у нашего сына была температура сорок, а ты сбрасывал, потому что чинил кран у бывшей жены! Ты живешь там, а здесь только ночуешь! Я больше не буду делить мужа с другой женщиной! Возвращайся к ней насовсем!
— Тише ты, дура, ребенка разбудишь! — зашипел Дима, испуганно косясь на дверь спальни. — Чего ты орешь? Я же объяснил: там была авария! Я не мог с грязными руками за телефон хвататься!
— Авария — это здесь! — Лариса ткнула пальцем себя в грудь, её трясло. — Авария — это когда твой ребенок горит, а его отец жрет картошку в другом доме! Ты сбрасывал, Дима! Ты видел мои звонки и сбрасывал, чтобы не портить себе уютный вечер с «одинокой женщиной»!
— Я не сбрасывал, я был занят! — он попытался перекричать её, но его аргументы звучали жалко. — Ты эгоистка, Лариса! Ты думаешь только о себе! А там тоже мои дети, им тоже нужна помощь!
— Вот и вали к ним! — Лариса схватила со стола кухонное полотенце и швырнула ему в лицо. — Прямо сейчас! Иди чини краны, вешай полки, пей чай! Но ко мне не подходи! Я для тебя пустое место, обслуга, инкубатор! Ты даже не спросил, как Миша сейчас! Ты сразу полез жрать!
Она задыхалась. Воздуха в тесной кухне катастрофически не хватало. Дима стянул с лица полотенце, и его взгляд стал тяжелым, холодным. В нём не было раскаяния. Только злость на то, что его снова не оценили, снова выставили виноватым там, где он считал себя спасителем.
Дима медленно стянул кухонное полотенце со стола, куда оно упало, и аккуратно, демонстративно сложил его вчетверо. Его движения были подчеркнуто спокойными, но в этом спокойствии сквозила угроза. Желваки на его скулах ходили ходуном, выдавая с трудом сдерживаемое бешенство. Он не чувствовал себя виноватым — ни на грамм. Наоборот, внутри него росла уверенность, что он стал жертвой несправедливой женской истерики.
— Ты закончила концерт? — спросил он ледяным тоном, усаживаясь на табурет и придвигая к себе тарелку с остывающим борщом. — Потому что если нет, то лучше помолчи. Я не намерен выслушивать этот бред после тяжелого дня.
Лариса смотрела на него, и ей казалось, что перед ней сидит незнакомец. Человек, с которым она делила постель и жизнь, вдруг превратился в глухую стену.
— Бред? — переспросила она, чувствуя, как от бессилия начинают неметь кончики пальцев. — То есть судороги твоего сына — это бред? То, что я одна металась по квартире, не зная, выживет он или нет, пока ты крутил гайки в чужой кухне — это бред?
Дима с шумом втянул воздух носом и с грохотом опустил ложку на стол. Борщ плеснул на клеенку красным пятном.
— Да что ты заладила одно и то же! «Крутил гайки», «чужая кухня»… Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? — он подался вперед, нависая над столом. — Марина — гуманитарий до мозга костей. Она гвоздя забить не может, у неё руки не из того места растут. Для неё текущий кран — это катастрофа вселенского масштаба. А сантехники сейчас, знаешь, сколько дерут? Пять тысяч за вызов! Пять! У неё таких денег нет, она каждую копейку на детей тратит. Я сэкономил эти деньги. Для семьи сэкономил!
— Для какой семьи, Дима? — тихо спросила Лариса. — Для той? Или для нашей? Потому что в нашей семье в это время происходил ад.
— Не передергивай! — отмахнулся он, снова хватаясь за ложку. — Я же не знал, что у Мишки температура скакнет. Я не экстрасенс. А там — реальная проблема. Вода хлещет, соседи снизу уже в дверь долбят. Если бы я не приехал, они бы её на деньги поставили за ремонт. Кто бы платил? Опять я! Так что скажи спасибо, что я решил вопрос малой кровью.
Лариса прислонилась спиной к холодному холодильнику. Её мутило от его логики. От этой железобетонной, непробиваемой мужской уверенности в том, что техническая проблема важнее живого человека.
— Ты не понимаешь… — прошептала она. — Дима, ты правда не понимаешь? Я звонила тебе сорок раз. Сорок! Не один, не два. Любой нормальный человек, увидев столько пропущенных от жены с маленьким ребенком, перезвонит немедленно. Бросит всё — кран, потоп, соседей — и перезвонит! А ты… ты просто отключил звук.
— Потому что я работал! — рявкнул Дима, уже не сдерживаясь. — Когда я работаю, я не отвлекаюсь на бабский трёп! Марина стояла над душой, ныла, подавала ключи не те, мешалась. Мне нужно было сосредоточиться. Я думал, ты звонишь спросить, что купить на ужин или пожаловаться на погоду. Откуда я знал?!
— Ты мог поднять трубку на секунду.
— Мог! Но не поднял! — он ударил ладонью по столу. — Хватит делать из меня монстра! Мишка жив? Жив. Спит? Спит. Значит, ты справилась. Ты же у нас сильная, Лариса. Ты всегда всё контролируешь. Ты умеешь вызывать скорую, умеешь давать лекарства. А Марина — она другая. Она теряется. Она впадает в ступор от любой мелочи. Ей помощь нужна мужская, понимаешь? А ты сама как мужик в юбке, всё на себе тащишь.
Эти слова ударили больнее пощечины. «Ты сильная». Как часто женщины слышат это как комплимент, не понимая, что на самом деле это приговор. Это разрешение не заботиться. Разрешение бросить в беде.
— То есть, моя вина в том, что я не впадаю в ступор? — горько усмехнулась Лариса. — В том, что я спасала нашего сына, пока ты спасал… что? Линолеум бывшей жены?
— Там тоже мои дети живут! — Дима выплюнул этот аргумент как козырную карту. — Оля и Пашка. Им тоже нужна вода, чтобы мыться, чтобы пить. Я не могу их оставить без удобств. Я отец, Лариса. Я несу ответственность за всех своих детей. И за тех, и за этого.
— За этого? — Лариса почувствовала, как слезы, которые она сдерживала три часа, вдруг высохли, не успев пролиться. Осталась только сухая, злая ясность. — Миша для тебя — «этот»? А те — «дети»?
— Не цепляйся к словам! — Дима раздраженно запихнул в рот ложку холодного борща. — Ты прекрасно поняла, о чем я. Я пытаюсь быть хорошим человеком. Я не бросил бывшую жену на произвол судьбы, как некоторые мудаки делают. Я помогаю. Я участвую. А ты вместо поддержки устраиваешь мне вынос мозга на ровном месте. Эгоистка. Тебе лишь бы моё внимание только на тебе было зациклено. А то, что у человека кран сорвало — тебе плевать.
— Мне плевать на её кран, Дима, — твердо сказала Лариса. — Мне плевать на её линолеум, на её соседей и на то, что она гуманитарий. Потому что сегодня я чуть не потеряла ребенка. А его отец в это время выбирал между мной и смесителем. И выбрал смеситель.
— Ой, всё! — Дима демонстративно отодвинул тарелку. — Аппетит испортила. Жрать невозможно, когда над ухом жужжат. Я спать пошел. Завтра рано вставать, мне еще к Марине заехать надо перед работой, доделать там по мелочи, герметиком пройтись.
Он встал, громыхая стулом, и направился к выходу из кухни, даже не взглянув на Ларису. Он шел спать в чистую постель, уверенный в своей правоте, оставляя жену наедине с холодной кухней, запахом лекарств и осознанием того, что она совершенно, абсолютно одна.
Лариса осталась стоять. Внутри у неё что-то оборвалось. Тонкая нить, которая держала этот брак, натянулась до предела и лопнула с беззвучным звоном. Она поняла, что это не просто ссора. Это был конец. Потому что завтра он снова поедет туда. «Пройтись герметиком».
Дима уже взялся за дверную ручку, намереваясь покинуть кухню и скрыться в спальне, но голос Ларисы, тихий и пугающе ровный, заставил его остановиться. Она не кричала, не билась в истерике, но в её тоне звенела сталь, о которую можно было порезаться.
— Стой, — сказала она. — Ты сказал, что поедешь к ней завтра с герметиком. А теперь посмотри под ноги.
Дима недоуменно опустил взгляд. Он стоял в коридоре, у самого порога кухни. Прямо под его тапком торчал кусок пластикового плинтуса, который отошел от стены еще полгода назад. Каждый раз, проходя мимо, он задевал его, чертыхался, пинал обратно ногой, обещая себе «на выходных прикрутить», но выходные проходили, а плинтус продолжал жить своей жизнью.
— И что? — огрызнулся он, поднимая глаза на жену. — Ты опять начинаешь мелочиться? Сравнила аварию с потопом и кусок пластика?
— Я сравниваю не пластик, Дима. Я сравниваю отношение, — Лариса шагнула к нему, преграждая путь. — У нас в ванной месяц течет бачок унитаза. Ты слышишь это каждую ночь, вода журчит, счетчик крутится. Ты говоришь: «Руки не доходят». У нас перегорела лампочка в гардеробной три недели назад. Я переодеваюсь с фонариком от телефона. Ты говоришь: «Куплю, когда буду в магазине». Но стоит Марине позвонить и сказать «Ой, у меня там капает», как ты срываешься с работы, покупаешь запчасти за свои деньги и летишь на крыльях любви спасать её паркет.
— Потому что она одна! — взревел Дима, и его лицо пошло красными пятнами. — У неё нет мужика в доме! А у тебя есть я!
— У меня есть ты? — Лариса горько рассмеялась, и этот смех был страшнее плача. — Дима, ты у меня есть только номинально. Ты числишься в паспорте и занимаешь место на диване. А по факту ты живешь там. Ты не просто чинишь краны. Ты возишь её машину на ТО, потому что «она не разбирается в механиках». Ты таскаешь ей тяжелые сумки из гипермаркета, потому что «у неё спина больная». Ты слушаешь её нытье про начальницу часами, пока я пытаюсь рассказать тебе, как прошел мой день, а ты сидишь в телефоне.
Дима сжал кулаки. Ему было нечего возразить по фактам, и от этого его злость только росла. Он чувствовал себя загнанным в угол, хотя искренне считал, что делает благое дело.
— Да, помогаю! — выпалил он, глядя на Ларису с вызовом. — И знаешь почему? Потому что там меня ценят! Когда я вкручиваю ей лампочку, она говорит: «Спасибо, Дима, ты настоящий мужчина, что бы мы без тебя делали». Она накрывает на стол, она улыбается. А ты? Ты воспринимаешь всё как должное. Починил — молодец, иди вынеси мусор. Не починил — пилишь меня неделями. Там я чувствую себя нужным мужиком, защитником! А здесь я — функция. Банкомат и разнорабочий, которому вечно выставляют претензии!
Лариса смотрела на него, и пелена спадала с глаз окончательно. Всё встало на свои места. Ему не нужна была семья, ему нужна была сцена, где он мог играть роль героя. И Марина, хитрая и расчетливая, прекрасно это понимала, подкармливая его эго ванильными булками и лестью, пока он тратил на неё семейный бюджет и время.
— Значит, дело в «спасибо»? — тихо спросила Лариса. — Ты продал здоровье нашего сына за дешевую лесть бывшей жены? Тебе там комфортнее, потому что там тебя облизывают, а здесь требуют ответственности?
— Здесь требуют невозможного! — перебил её Дима, тыча пальцем в сторону детской. — Ты раздула из мухи слона! У пацана просто сопли и жар, это у всех бывает. А ты устроила трагедию века, лишь бы меня виноватым сделать. «Я звонила сорок раз»… Да хоть сто! Я делом был занят, а не твоими истериками по поводу градусника!
— Это не просто градусник, Дима! — голос Ларисы дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — У него были судороги. Ты понимаешь, что это такое? Это когда мозг отключается от перегрева. Это скорая, это укол магнезии, это страх, что он больше не проснется таким, как был. А ты в это время слушал, какой ты замечательный, и жрал картошку. Ты променял жизнь своего ребенка на комфорт чужой женщины.
— Хватит! — Дима ударил кулаком по стене так, что с вешалки упала его куртка. — Заткнись! Я не позволю делать из себя подонка! Марина — мать моих детей, и я буду ей помогать, нравится тебе это или нет. А если ты такая нежная, что не можешь справиться с одной температурой без меня, то грош тебе цена как матери!
В коридоре повисла тишина. Тяжелая, душная, пахнущая пылью и предательством. Лариса смотрела на мужа и видела, как он тяжело дышит, как раздуваются крылья его носа. Он сказал это. Он произнес то, что думал на самом деле.
— Вот как… — прошептала она. — Грош цена, значит.
— Да, именно так! — Дима почувствовал вкус победы в словесной перепалке и решил добить. — Ты просто ревнуешь. Бесишься, что у меня есть прошлое, которое я не вычеркнул. Ты думала, я забуду их ради тебя? Размечталась. Там мои корни. Там люди, которые меня уважают. А ты… ты просто вечно недовольная баба, которая даже плинтус сама приклеить не может, пока муж деньги зарабатывает.
— Деньги? — Лариса прищурилась. — Твои деньги, Дима, уходят на бензин, чтобы кататься к Марине через весь город, и на запчасти для её квартиры. Мы живем на мою зарплату, а твою «заботу» получает она. Я терпела это, думала, ты просто порядочный человек. Но сегодня ты показал, что для тебя приоритет. Ты там — муж. А здесь — квартирант, который еще и хамит хозяйке.
Дима нагнулся, поднял куртку и с силой встряхнул её.
— Ах, я квартирант? Отлично. Просто замечательно. Раз я здесь никто, раз я плохой отец и ужасный муж, то какого черта я тут вообще делаю?
Он посмотрел на Ларису с ожиданием. Он ждал, что она испугается. Что сейчас, как обычно, сработает его манипуляция «я ухожу», и она бросится его останавливать, извиняться, плакать. Он привык, что этот козырь бьет любую карту. Но Лариса стояла неподвижно, прислонившись плечом к косяку, и в её глазах была только ледяная пустота.
— Действительно, — сказала она ровным голосом. — Какого черта ты тут делаешь, Дима? Тебе ведь завтра рано вставать. Герметик сам себя не намажет.
Дима задохнулся от возмущения. Она его выгоняла? Его? Кормильца и спасителя?
— Ты пожалеешь, Лариса, — прошипел он, хватая с полки ключи от машины. — Ох, как ты пожалеешь. Когда останешься одна со своими проблемами, не смей мне звонить. Я трубку не возьму. У меня, знаешь ли, тоже есть гордость.
— У тебя нет гордости, — ответила она. — У тебя есть только комплекс неполноценности, который ты лечишь за счет бывшей жены. Иди, Дима. Иди туда, где ты герой. Здесь вакансия занята. Я сама справлюсь.
Дима стоял с ключами в руке, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Сценарий сломался. Его не держали. Его посылали. И от этого осознания его злость превратилась в холодную, расчетливую ненависть.
Дима с силой рванул молнию на спортивной сумке, которую вытащил с антресоли. Звук был резким, визгливым, словно ткань кричала от боли. Он не просто собирал вещи — он проводил демонстративную акцию устрашения, рассчитывая, что на стадии укладывания носков Лариса сломается. Она должна была встать в дверях, раскинуть руки и зарыдать, умоляя его остаться. Но Лариса стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на него сухими, воспалёнными глазами, в которых не было ничего, кроме брезгливой усталости.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — бросил он через плечо, запихивая в сумку джинсы комком. — Ты сейчас своими руками рушишь семью. Из-за чего? Из-за моей помощи детям? Из-за того, что я нормальный мужик, который не бросает людей в беде?
— Ты бросаешь людей в беде прямо сейчас, Дима, — ответила Лариса. Её голос был тихим, но каждое слово падало в комнату тяжелым камнем. — Вон там, в кроватке, лежит твой сын. Он только что пережил приступ. А ты набиваешь сумку трусами, потому что твое эго задели.
Дима на секунду замер, глядя на детскую кроватку в углу комнаты. В полумраке было видно лишь маленькое одеяло, вздымающееся в такт тяжелому дыханию ребенка. На мгновение в нём шевельнулось что-то похожее на совесть, но он тут же задавил это чувство привычной защитной реакцией. «Она сама виновата. Она меня довела. Я не могу жить в таком прессинге».
— Не прикрывайся ребенком! — рявкнул он шепотом, чтобы не разбудить Мишу, но в этом шепоте яда было больше, чем в крике. — Мишка вырастет и поймет, что отец ушел не от него, а от истерички-матери, которая шагу ступить не давала. Ты же его задушишь своей опекой, как меня душила. «Где ты?», «С кем ты?», «Почему от тебя пахнет котлетами?». Да какая тебе разница, чем от меня пахнет, если я деньги приношу?
Он метнулся к шкафу, сгребая с полок свои рубашки. Вешалки звякали друг о друга, создавая нервный, дребезжащий ритм. Дима действовал хаотично, но при этом с какой-то мстительной педантичностью: он забрал не только одежду, но и дорогой шуруповерт, который подарила ему Лариса на прошлый день рождения, и даже начатый флакон туалетной воды.
— Я всё заберу, — прошипел он. — Чтобы тебе, гордой и независимой, ничего моего глаза не мозолило. Сама будешь теперь крутиться. Посмотрим, как ты запоешь, когда кран потечет или розетка заискрит. Вызовешь «мужа на час»? Ну-ну. Готовь кошелек.
Лариса молчала. Она наблюдала за ним, как наблюдают за стихийным бедствием — с ужасом, но понимая, что остановить это невозможно. В её голове крутилась только одна мысль: как же она раньше не замечала, что живет с человеком, который её ненавидит? Не просто разлюбил, а именно презирает за то, что она смеет требовать от него участия.
— Ключи, — сказала она, когда он застегнул сумку. — Оставь ключи на тумбочке.
Дима выпрямился, перекинул ремень сумки через плечо и посмотрел на неё с торжествующей усмешкой. Он ждал этого момента. Финального аккорда, когда она поймет, что он уходит реально, а не понарошку.
— Держи, — он швырнул связку ключей на полированный столик. Металл ударился о дерево с глухим стуком, оставив царапину. — Подавись своим контролем. Я ухожу туда, где меня ждут. Где мне рады. Где женщина умеет быть благодарной, а не пилит мужа за то, что он задержался на работе.
— На работе у бывшей жены, — поправила Лариса. — Не путай понятия, Дима. Ты не работал. Ты играл в семью там, пока настоящая семья здесь загибалась.
— Да пошла ты, — бросил он, проходя мимо неё и намеренно задев её плечом. — Живи как знаешь. Варись в своей злобе. А я, может быть, наконец-то поживу нормально.
Он вышел в прихожую, с трудом натянул ботинки, не развязывая шнурков. Лариса не пошла его провожать. Она осталась стоять в дверях спальни, охраняя сон сына, словно боялась, что Дима может забрать с собой даже воздух из этой квартиры. Хлопнула входная дверь. Один раз. Жестко, окончательно, отсекая прошлое. Затем щелкнул замок — Дима не закрыл за собой, это Лариса подошла и повернула вертушку на два оборота.
В подъезде было холодно и пахло чужим куревом. Дима спускался по лестнице, чувствуя, как сумка оттягивает плечо, но вместе с тяжестью пришла и странная, злая легкость. Он чувствовал себя узником, сбежавшим из тюрьмы. «Я прав, — твердил он себе в такт шагам. — Я абсолютно прав. Нельзя так с мужиком. Я не раб».
Он вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, остужая горящие щеки. Дима остановился у своей машины, бросил сумку на заднее сиденье и сел за руль. В салоне было темно и тихо. Он на секунду прикрыл глаза, представляя квартиру, которую только что покинул: запах лекарств, уксуса, немой укор в глазах жены. Его передернуло. Нет, туда он не вернется. Никогда. Хватит.
Он достал телефон. Экран ярко вспыхнул в темноте салона. Палец привычно скользнул по списку контактов и нажал на имя, которое, по сути, никогда и не уходило из топа вызовов. Гудки шли долго.
— Алло? — сонный, мягкий голос Марины в трубке прозвучал для него как музыка. — Дима? Что случилось? Ты время видел?
— Марин, не спишь? — бодро спросил он, заводя двигатель. В его голосе не было ни капли сожаления или грусти. Только деловитость и предвкушение комфорта. — Ставь чайник. И доставай ту настойку, что мы с тобой не допили.
— Дима? — голос бывшей жены стал тревожным и одновременно заинтересованным. — Ты где? Что-то с Ларисой?
— Нет больше никакой Ларисы, — жестко отрезал он, выруливая со двора. — Всё. Кончилось терпение. Я еду к тебе. Насовсем. С вещами. Примешь беженца? А то мне тут мозг вынесли из-за твоего крана, представляешь? Сказала: раз починил, там и живи.
В трубке повисла короткая пауза, а потом раздался теплый, обволакивающий смешок:
— Ну, раз сказала — значит, надо выполнять. Приезжай, горе луковое. Картошка осталась, разогрею. И кран, кстати, посмотришь еще раз, там вроде опять капает…
Дима улыбнулся, глядя на пустую ночную дорогу.
— Посмотрю, Марин. Всё посмотрю. Теперь у меня на это времени вагон.
Он нажал на газ, уносясь прочь от дома, где в темной квартире молодая женщина сползла по стене на пол, слушая, как в тишине хрипло дышит её больной ребенок, и наконец-то, впервые за этот бесконечный вечер, позволив себе беззвучно заплакать. Но Дима этого уже не видел. Он ехал домой. К своей настоящей, первой и, как оказалось, единственной семье, где его ждали не проблемы и ответственность, а теплая картошка и бесконечная починка старой сантехники…
Зять захлопнул дверь балкона. Но дочь успела сказать мне одно слово