— Маме лучший кусок, — Сергей потянулся через стол и пододвинул свекрови блюдо с сёмгой. — Она меня вырастила.
Нина смотрела, как свекровь берёт вилку и кладёт себе сразу три ломтика. Самых толстых, самых жирных, с того края, где Нина специально отрезала получше. Две тысячи триста рублей. Мамины деньги. Мама, которая на праздник не пришла, чтобы «не мешать», а вместо этого отдала пять тысяч на стол.
Сёмга — две тысячи триста. Камамбер — восемьсот. Вино — тысяча двести. Икра в маленькой баночке — девятьсот. Итого — пять тысяч двести. С маминой пенсии в девятнадцать тысяч.
— Вкусная рыбка, — свекровь пожевала. — Свежая. Где брали?
— В Ашане, — ответил Сергей, хотя в магазин он не ходил. — Нинка выбирала.
Нина ковыряла вилкой салат. Оливье, с горошком и докторской колбасой. Сёмгу не тронула.
Три часа назад всё ещё казалось нормальным. Сергей заглянул на кухню, уже в рубашке, побритый:
— Нин, ты готова? Они через полчаса будут.
— Почти. Серёж, а почему твоя мама одна едет? Толик с Леной не придут?
— У Толика спина. Мама сказала, он лежит.
— А Лена?
— Лена за ним ухаживает. Жена же.
Нина промолчала. Толик, младший брат Сергея, последние три года то работал, то не работал. То спина, то нервы. А Лена крутилась. И Антонина Петровна почему-то всегда больше жалела именно Толика. Серёжа — старший, крепкий, сам справится. А Толику надо помогать.
Свекровь приехала ровно в шесть. В дверях сразу начала:
— Ой, Серёженька, еле доехала, маршрутки ходят как попало. А такси брать — грабёж, пятьсот рублей за двадцать минут.
— Мам, я же предлагал тебя забрать.
— Да ну, ты на работе устаёшь. Я сама, я ещё в силах.
Нина вышла в коридор.
— Здравствуйте, Антонина Петровна. Проходите.
Свекровь оглядела её с ног до головы. Не зло, просто привычно.
— Здравствуй, Нина. Ты бледненькая сегодня. Не заболела?
— С утра готовлю.
— А, понятно. Я тоже целый день на ногах, Толику обед варила, потом убиралась. А ноги-то уже не те.
Ромка выскочил из комнаты — тринадцать лет, долговязый — и свекровь переключилась:
— Ромочка! Ты что такой худой? Мать тебя не кормит?
— Бабуль, привет. Я нормальный.
— Нормальный. Серёжа в твоём возрасте плотнее был. Крепкий мальчик, соседки завидовали.
Нина стиснула зубы и ушла на кухню.
За столом Сергей сразу взялся за бутылку.
— Давайте за маму. За самую лучшую маму на свете, которая нас с Толиком вырастила, выучила, в люди вывела.
— Серёженька, — свекровь смахнула невидимую слезу. — Я просто делала что могла.
Нина молча подняла бокал. Про свою маму, про тёщу, которая каждый месяц отстёгивала им то три тысячи на Ромкины секции, то пять на школьную форму — Сергей как-то забывал.
Потом был салат.
— А салат что-то пересолила, Нина. И картошка твёрдая.
— Я пробовала, было нормально.
— У меня вкус другой. Я всю жизнь готовлю, знаю, как надо.
Сергей торопливо зачерпнул салата. Он никогда не вступался за Нину, когда свекровь критиковала.
Пятнадцать лет терпела.
— А вы знаете, что Толику совсем плохо? — свекровь доела третий кусок сёмги. — Он не работает уже полгода. Лена одна крутится. Я им помогаю, но пенсия — двадцать три тысячи, и половина на лекарства.
— Мам, мы же тебе скидываемся. Пять тысяч каждый месяц.
— Спасибо, Серёженька. Только едва хватает. Коммуналка, продукты. А ещё Толику на обследование надо, платное. Бесплатно через три месяца запишут.
— Сколько надо? — Сергей полез за телефоном.
— Тысяч пятнадцать. Или двадцать.
Нина чуть не поперхнулась. У них на карте сорок две тысячи. До зарплаты неделя. Ромке нужны кроссовки, старые развалились.
— Серёж, — тихо сказала она. — Можно тебя на минуту?
Он вышел за ней на кухню.
— Какие двадцать тысяч? У нас денег нет. Ромке кроссовки нужны.
— Ромка потерпит. А Толику плохо.
— Толику плохо уже три года. И Лена, и твоя мама — все работают только на Толика. А мы?
— Нин, это моя мама. И мой брат. Не начинай.
— Я спрашиваю — откуда деньги?
— Займу у Витьки.
— У Витьки ты должен восемнадцать тысяч. С прошлого года, когда твоей маме на зубы скидывались.
— Отдам постепенно.
— А Ромке что сказать? Что папа опять дяде Толику помог, а кроссовки подождут?
— Можно на Авито посмотреть, бэушные.
Нина развернулась и вышла.
Свекровь доедала четвёртый кусок сёмги.
— А что это у вас за камамбер? Я думала, вы попроще живёте.
— Гости всё-таки.
— Гости. А мы с Толиком простой сыр едим, по сто двадцать. На эти восемьсот можно Толику лекарств купить.
Нина посмотрела на блюдо — там оставалось ещё ломтиков семь.
— Антонина Петровна, а вы знаете, на чьи деньги эта сёмга?
— На ваши, наверное.
— Нет. На мамины. На пенсию моей мамы. Которая девятнадцать тысяч получает и нам каждый праздник помогает.
Свекровь замерла с вилкой.
— Что?
— Мама дала пять тысяч на стол. Сёмга, сыр, вино, икра — всё на её деньги. А вы сидите, едите и меня поучаете.
Сергей вернулся в комнату.
— Нин, ты что несёшь?
— Правду. Твоя мама съела рыбы на полторы тысячи, которые моя мама откладывала с пенсии. А ты пододвигал ей блюдо.
— При чём тут твоя мама?
— При том! — Нина встала, подошла к столу, взяла блюдо с сёмгой. — Вот это я маме отвезу. Она на таблетки от давления откладывала, а нам отдала. Пусть хоть рыбы поест.
— Ты с ума сошла? — свекровь побагровела. — Серёжа, ты видишь?
— Нин, поставь на место. Ты позоришь нас.
— Я позорю? А когда твоя мама мой салат хает — нормально? Когда ты каждый месяц пять тысяч ей отсылаешь, а моей маме спасибо не скажешь — нормально?
— Это другое.
— Почему? Потому что твоя мама родная, а моя — сбоку припёка?
Ромка поднял голову от телефона.
— Вот оно что, — процедила свекровь. — Я объедаю вас?
— Вы едите то, что не вы покупали.
— Серёжа, ты позволяешь ей так со мной?
Сергей переминался с ноги на ногу.
— Нин, давай успокоимся, праздник же.
— Праздник. На который твоя мама пришла, а моя нет. Потому что знала, что её тут не ждут.
— Я её приглашал.
— Один раз. Для галочки.
Свекровь потянулась за сумочкой.
— Всё ясно. Меня тут не хотят. Серёжа, вызови такси.
— Мам, подожди.
— Чего ждать? Вот какую невестку выбрал. Пятнадцать лет терплю.
Нина поставила блюдо на комод.
— Антонина Петровна, вы что терпите? Конкретно — что?
— То, что ты Серёжу от семьи отбила! Внука от бабушки отдалила, он на каникулы ко мне не приезжает!
— Ромка в лагерь ездит, потому что мы работаем.
— А я? Я присмотреть не могу?
— Вы в прошлом году сами сказали — вам тяжело, Толик приоритет.
Свекровь осеклась. Потом взяла себя в руки.
— У Толика тогда плохо было.
— Толику сорок три года. Почему вы его не можете оставить одного на два дня?
— Он другой. Не такой крепкий, как Серёжа.
— А Серёже поддержка не нужна?
Свекровь не ответила. Снова взялась за сумочку.
— Серёжа, такси.
Когда свекровь уехала, Сергей прошёл на кухню. Налил себе водки.
Нина села напротив.
— Доволен?
— Что ты хочешь услышать? Что права? Права.
— Серёж, я не хочу так жить. Когда моя мама — человек второго сорта. Когда она даёт нам деньги, а ты не замечаешь. Когда твоя мама приезжает и шпыняет меня, а ты молчишь.
— Что я должен делать? Орать на мать?
— Хотя бы один раз сказать — мам, Нина хорошо готовит. У нас всё нормально.
— Она меня вырастила.
— И моя мама меня вырастила. Но я не требую от тебя ползать перед ней.
Сергей снова налил.
— Ты её обидела.
— Она меня обижает пятнадцать лет. И ты ни разу не вступился.
— Неправда.
— Правда. Когда она сказала, что Ромка хилый — промолчал. Когда про пересоленный салат — промолчал. Когда про деньги Толику — сразу полез переводить.
— Толику реально плохо.
— Толику плохо, потому что он всю жизнь на шее у матери. А она тебя доит, чтобы его кормить. Пять тысяч в месяц — куда уходят? На лекарства? Или Лене на маникюр?
— Какой маникюр?
— Я в ВКонтакте видела. У Лены ногти нарощенные, каждый месяц новый дизайн. Две-три тысячи за раз. На эти деньги Ромке кроссовки можно.
— Ты за Леной следишь?
— Не слежу. Просто вижу. Толик не работает, Лена с маникюром, свекровь жалуется на бедность. А мы скидываемся. И моя мама тоже.
— Твоя мама сама решила.
— Потому что любит. А твоя мама любит Толика. А ты для неё — кошелёк.
— Неправда.
— Когда ты последний раз с ней просто разговаривал? Не про деньги, не про Толика? Когда она спрашивала, как твои дела?
Сергей молчал. Ответ был очевидный — никогда.
— Вот и я о том же, — сказала Нина. — Подумай.
Она встала и вышла.
Через час Нина сидела в такси. На коленях — контейнер с сёмгой, пакет с камамбером, баночка икры.
Позвонила:
— Мам, я еду.
— Что случилось?
— Праздник закончился.
Мама жила в однушке на окраине. Район простой, дом старый, но чисто и уютно. Цветы на подоконнике, салфетки вязаные.
— Рассказывай.
Нина рассказала всё.
Мама вздохнула.
— Зря ты так, дочка. Свекровь — она свекровь. Обидится, Серёже мозг вынесет.
— А мне что делать? Молчать?
— Раньше молчала — жила. Сейчас высказалась — и что?
— Пусть думает.
— Серёжа между матерью и женой выбирать не станет. Мать одна, а жён можно поменять.
— Значит, пусть меняет.
— Серьёзно?
Нина помолчала.
— Не знаю, мам. Устала. Пятнадцать лет удобная, всё терплю. А меня в упор не видят.
— Видят. Не ценят.
— А разница?
— Видят как мебель. Стоит, функционирует. А оценить — признать, что без тебя никак. Вот этого нет.
Нина поставила чашку.
— Мам, ты жалела, что с папой развелась?
— Первый год жалела. Потом поняла — у нас не семья была, видимость. Он на диване, я у плиты. Какая это жизнь?
— Но ты одна осталась.
— Одна — не одинокая. Ты есть, Ромка. А жить с человеком, который тебя не видит — одиночество похуже.
Мама придвинула контейнер.
— Давай есть рыбу. Пропадёт.
Домой Нина вернулась к десяти. Сергей сидел у телевизора.
— Вернулась?
— Как видишь.
— Мать звонила. Требует, чтобы ты извинилась.
— Не буду.
— Нин.
— Не буду. Я сказала правду.
— Она пожилой человек.
— Она здоровая женщина шестидесяти восьми лет. Моя мама тоже. Только моя не требует, чтобы перед ней плясали.
Сергей встал.
— Давай закончим. Завтра позвонишь, извинишься, замнём.
— Не позвоню.
— Почему?
— Потому что не виновата. Надоело быть виноватой всегда.
— Никто тебя не обвиняет.
— Обращается как с обслугой. Это хуже.
Сергей отошёл.
— Что ты хочешь?
— Чтобы ты выбрал. Или мы семья, или приложение к твоей маме и брату.
— Ультиматум?
— Вопрос.
Он молчал. Нина пошла в спальню.
— Подумай до утра.
Утром Сергей уехал на работу, не позавтракав. Нина проснулась от хлопнувшей двери.
Ромка сидел на кухне.
— Мам, вы поссорились?
— С чего взял?
— Всю ночь молчали.
— Поссорились.
— Из-за бабушки?
— И из-за неё.
Ромка доел хлопья.
— Мам, бабушка Тоня странная. Когда я к ней приезжаю, она всё время про дядю Толика. Какой он хороший, несчастный. А про папу — только когда деньги просит.
— Замечал?
— Мне тринадцать, я не дурак.
Нина обняла сына.
— Ты молодец. И кроссовки купим. На этой неделе.
— Да ладно, мам.
— Всё равно купим.
Вечером позвонила свекровь. Нина не взяла. Пришло сообщение: «Нина, надо поговорить».
Не ответила.
Через два дня свекровь приехала сама. Без предупреждения, днём.
— Можно войти?
— Входите.
Сели на кухне. Нина не предложила чай.
— Я понимаю, что ты злишься.
— Не злюсь. Устала.
— От чего?
— От того, что моя мама помогает деньгами, а вы не знаете. Что Сергей вам пять тысяч отправляет, а мы в долгах. Что Толику всё.
Свекровь помолчала.
— Я не знала про твою маму.
— Теперь знаете.
— Серёжа не говорил.
— Серёжа много чего не говорит.
— Это в него от отца.
Свекровь повозила пальцем по скатерти.
— Нина, я приехала сказать — ты была права. Насчёт Толика. Насчёт денег. Насчёт того, что Серёжу обделяю.
Нина не поверила.
— Толик слабый, — продолжала свекровь. — Всегда был. А Серёжа сильный. Я думала — справится. И не заметила, как его впрягла.
— Впрягли.
— Да. Неправильно. Толику сорок три, а он как маленький. Я звонила Лене вчера, про обследование. Знаешь, что она сказала? Они сделали его бесплатно. Месяц назад. А деньги хотели на новый телефон Толику.
Нина сжала губы.
— Вот так.
— Мне стыдно, Нина. За них. И за себя.
Они помолчали. Потом Нина встала и налила чай. Обеим.
— Антонина Петровна, я не жду извинений. Но хочу, чтобы знали — я тоже член семьи. И моя мама тоже.
— Я поняла.
— Правда?
— Правда. — Свекровь отпила. — Вкусный. С чабрецом?
— Мама присылает.
— Трудяга, значит.
— Как и вы. Как все мы.
Вечером вернулся Сергей.
— Мам? Ты чего тут?
— Поговорить приехала.
— И как?
— Хорошо. Садись, тебе тоже скажу.
Сергей сел.
— Серёжа, — начала свекровь. — Я двадцать пять лет говорила, что Толику надо помогать, а тебе ничего не надо. Ошибалась. Тебе тоже надо. Не деньгами — вниманием. А я всё Толику отдавала. Прости.
Сергей молчал. Потом сглотнул.
— Мам. Спасибо.
Свекровь встала, подошла, обняла неловко.
— Пока живы — не поздно.
Нина потом стояла у раковины.
Свекровь уехала. Сергей смотрел телевизор. Ромка делал уроки.
Всё как обычно. И по-другому.
Она достала телефон:
— Мам, у нас нормально.
— Правда?
— Свекровь приезжала.
— И?
Нина хотела сказать «извинилась». Но вспомнила мамины слова — про то, что видят, но не ценят. Одно дело — слова за чаем. Другое — как оно дальше пойдёт. Проверка будет не сегодня. Проверка будет через месяц, когда Толику опять что-нибудь понадобится.
— Поговорили, — сказала она. — Посмотрим.
— Ну и правильно. Не торопись радоваться.
— Не тороплюсь.
— А рыба как?
— Вкусная. Спасибо тебе.
— Главное, чтобы вам хорошо.
Нина положила телефон.
На полке холодильника стояла баночка икры — та самая, которую она везла маме, а мама передала обратно: «Ромке отдай, он растёт».
Одна мама отдаёт последнее. Другая — требует чужое.
Нина закрыла холодильник и пошла накрывать на стол.
– Твоя карьера подождет! Мама приезжает и ты будешь сидеть с ней! — заявил муж, за что я решила его проучить