— Валер…
Дождь барабанил по карнизу, создавая тревожный, рваный ритм, который удивительно точно совпадал с биением сердца Екатерины. Она стояла в прихожей, прислонившись спиной к холодной металлической двери, и пыталась перевести дух. В руках у неё был тяжелый бумажный пакет с логотипом элитного гастронома, а в сумочке лежал подписанный контракт, к которому она шла последние три года. Назначение. Региональный директор. Сумма с шестью нулями в годовом бонусе. Она чувствовала себя так, словно только что покорила Эверест, но воздух в собственной квартире почему-то казался разреженным и удушливым.
Свет в коридоре не горел. Из кухни тянуло чем-то кислым и жареным луком. Катя нащупала выключатель, и яркий диодный свет залил пространство, отражаясь в зеркалах шкафа-купе. Она увидела свое отражение: безупречная укладка, чуть размазавшаяся от влажности помада, горящие глаза. Победительница.
— Валера? — громко позвала она, скидывая мокрые туфли. Ноги гудели после двенадцати часов на каблуках, но эта боль была приятной. — Ты дома? Я купила твое любимое вино и сыр с трюфелем!
Тишина в ответ была плотной, осязаемой. Екатерина прошла на кухню, всё ещё улыбаясь, хотя уголки губ уже начали предательски подрагивать.
Валерий сидел за столом в полумраке. Горела только подсветка вытяжки, отбрасывая длинные тени на его лицо. Перед ним стояла тарелка с макаронами, густо залитыми кетчупом. Он медленно, с каким-то механическим упорством наматывал холодную пасту на вилку, даже не повернув головы на звук её шагов. На нём была старая домашняя футболка с растянутым воротом, которую Катя уже месяц порывалась выбросить, и тренировочные штаны с вытянутыми коленками.
— Почему в темноте? — спросила она, ставя пакет на столешницу. Бутылка дорогого рислинга звякнула о банку с паштетом. — У нас праздник, Валер. Меня утвердили.
Валерий наконец поднял голову. В его взгляде не было ни тепла, ни интереса. Только глухое, свинцовое раздражение, которое копилось там, казалось, годами. Он отправил в рот очередную порцию макарон, демонстративно долго жевал и только потом ответил:
— Поздравляю. Ты теперь большая шишка. А у меня ужин остыл. Третий раз за неделю.
Екатерина замерла. Радость, которая переполняла её ещё минуту назад, начала стремительно испаряться, уступая место холодному недоумению.
— Валера, ты сейчас серьезно? — она подошла ближе, опираясь бедром о стол. — Я тебе говорю, что меня повысили. Что мы теперь можем закрыть ипотеку за два года, а не за десять. А ты говоришь про макароны? Я же писала тебе, что задержусь. Совещание затянулось.
— Совещание, — передразнил он с едкой усмешкой. — У тебя вся жизнь — одно сплошное совещание. Ты когда последний раз дома была? Нормально, по-человечески? Чтобы встретить мужа, ужин приготовить, рубашку погладить? Я живу как в гостинице. Соседка по койко-месту иногда заходит переночевать.
— У нас есть домработница, Валера, — устало напомнила Катя, чувствуя, как внутри закипает злость. — Она готовит, убирает и гладит. Твои рубашки висят в шкафу, идеально отпаренные. В чем проблема?
— Проблема в том, что мне не нужна домработница! — Валера с грохотом швырнул вилку на тарелку. Звук удара металла о фаянс резанул по ушам, заставив Екатерину вздрогнуть. — Мне нужна жена! Женщина мне нужна, Катя! Мягкая, домашняя, уютная. А не этот… терминатор в деловом костюме. Ты стала жесткой, как подошва. С тобой разговаривать невозможно, ты даже дома команды раздаешь. «Купи то, сделай это, забери доставку». Я тебе не подчинённый!
— Я не командую, я планирую наш быт, потому что ты этого не делаешь, — парировала она, скрещивая руки на груди. — Если я не закажу продукты, мы будем есть пельмени. Если я не вызову клининг, мы зарастем грязью. Ты же палец о палец не ударишь!
— Потому что это женская обязанность! — рявкнул он, вскакивая со стула. В тусклом свете его лицо казалось перекошенным от обиды. — Моя мать работала на заводе, но дома всегда было первое, второе и компот! И отец был главой семьи! А я кто здесь? Приживалка при богатой барыне? Меня на работе мужики спрашивают, куда мы поедем в отпуск, а я не знаю, потому что график у тебя! Всё решает Екатерина Андреевна!
— Так предложи свой вариант! — голос Кати тоже повысился. — Скажи: «Катя, едем на Алтай». Я соглашусь! Но ты же молчишь! Тебе удобно, что я всё решаю, а потом удобно ныть, что тебя не спросили!
Валерий подошел к ней вплотную. От него пахло несвежей футболкой и тем самым кетчупом. Он смотрел на неё сверху вниз, пытаясь задавить авторитетом, которого у него давно не было.
— Мне это надоело, — тихо, но отчетливо произнёс он. — Этот цирк с твоей карьерой зашел слишком далеко. Завтра идешь и пишешь заявление. Или просишь перевода на должность пониже. Без командировок, без переработок. В шесть вечера ты должна быть дома. Я хочу нормальную семью, а не этот суррогат. Увольняйся.
Екатерина посмотрела на него так, словно он только что предложил ей сжечь все деньги в камине. Секунда, другая… И её прорвало. Смешок, нервный и злой, вырвался из её груди, перерастая в холодный, уничтожающий взгляд.
— Что значит «увольняйся»?! Тебя бесит, что я приношу домой в три раза больше денег, чем ты?! Что я начальник отдела, а ты простой инженер?! Смирись с тем, что твоя жена успешнее! Я не сяду дома печь пироги только ради того, чтобы потешить твоё ущемлённое мужское эго! Если ты чувствуешь себя неудачником — это твои проблемы!
— Замолчи! — выкрикнул он, и лицо его пошло красными пятнами. — Не смей называть меня неудачником! Я строю, я создаю реальные вещи, пока ты перекладываешь бумажки!
— Твои «реальные вещи» оплачиваются по тарифной сетке десятилетней давности! — Катя схватила со стола бутылку вина, которую собиралась открыть для праздника, и с силой опустила её обратно, так, что стекло жалобно дзынькнуло. — Ты думаешь, этот ремонт сделан на твою зарплату? Ты думаешь, твой кроссовер, на котором ты возишь свою гордость, куплен на твои премии? Очнись, Валера! Ты живешь за мой счет и смеешь ставить мне условия?!
Она видела, как его глаза сузились, превратившись в две колючие щелки. Она попала в больное место. Она знала это, и ей было плевать. Время дипломатии закончилось ровно в ту секунду, когда он потребовал от неё предать себя ради его комфорта.
— Деньги… Ты всё меряешь деньгами, Катя. В этом твоя проблема, — Валерий выплюнул эти слова с таким видом, будто деньги были чем-то грязным, чем можно испачкаться, просто произнеся это слово. Он отошел к окну, демонстративно повернувшись к ней спиной, и уставился в темноту двора. — Ты думаешь, если ты купила дорогую плитку и эту чертову немецкую сантехнику, то ты купила право голоса? Право унижать мужа?
Екатерина медленно расстегнула пуговицы жакета. Ей стало жарко. Не от температуры в комнате, а от той волны негодования, что поднималась внутри. Она аккуратно повесила жакет на спинку стула, оставшись в шёлковой блузке, которая стоила половину его месячного оклада.
— Я не покупала право унижать тебя, Валера. Я купила комфорт. Наш общий комфорт, — её голос звучал пугающе ровно, как скальпель хирурга. — Но раз уж ты заговорил о «грязных деньгах», давай посмотрим правде в глаза. Ты говоришь, тебе нужна «жена-жена»? Которая варит борщи и штопает носки? Хорошо. Давай посчитаем, сколько стоит такая жена.
Она достала из сумочки смартфон. Экран вспыхнул холодным голубым светом, осветив её сосредоточенное лицо. Валерий обернулся, почувствовав неладное.
— Что ты делаешь? Опять в свои чаты лезешь? — скривился он. — Я с тобой о душе разговариваю, о семье, а ты в телефон пялишься!
— Я захожу в банковское приложение, дорогой. В нашу, как ты любишь говорить, «семейную бухгалтерию», — Катя сделала несколько быстрых касаний по экрану. — Ты ведь у нас любитель традиционных ценностей? Мужчина — добытчик, женщина — хранительница очага. Так?
— Так! — с вызовом бросил Валерий, скрестив руки на груди. — И я добываю! Я работаю пять дней в неделю! Я не на диване лежу!
— Отлично. Давай посмотрим, что ты добыл за последний месяц, — Екатерина развернула телефон экраном к нему. — Вот выписка по твоей карте, которая привязана к моему счету для удобства «семейных трат». Продукты в «Пятёрочке» — три тысячи рублей. Бензин — пять тысяч. И… о, какой сюрприз! Снасти для рыбалки — двенадцать тысяч. Итого твой вклад в бюджет этого месяца — двадцать тысяч рублей. А теперь давай посмотрим расходы.
Валерий попытался выбить телефон из её руки, но Катя ловко отдернула руку.
— Не смей, — тихо предупредила она, и в её взгляде мелькнуло что-то такое, от чего он замер. — Слушай внимательно. Ипотека за эту квартиру, где ты сейчас стоишь и качаешь права — семьдесят пять тысяч. Оплачено с моего счета. Кредит за твой, заметь, твой кроссовер, на котором ты ездишь на работу, чтобы «добывать» — сорок тысяч. Оплачено мной. Коммуналка, интернет, подписки на твои любимые онлайн-кинотеатры — ещё десятка. Еда, которую заказываю я, потому что ты воротишь нос от готовки — тридцать тысяч.
— Я тоже покупаю продукты! — взвизгнул он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я хлеб покупаю! Молоко!
— Хлеб и молоко, Валера? Серьезно? — Катя рассмеялась, но в этом смехе не было веселья. — Ты покупаешь хлеб, а я покупаю стейки, рыбу, овощи, бытовую химию. Ты покупаешь пиво по пятницам, а я оплачиваю страховку на две машины и техобслуживание. Ты хоть знаешь, сколько стоила замена масла и колодок на твоей машине в прошлом месяце? Нет? А я знаю. Двадцать восемь тысяч. И угадай, чья карта там пикнула?
Она сделала шаг к нему, тыча экраном телефона почти ему в лицо. Цифры на экране светились безжалостным приговором.
— Ты живешь в иллюзии, Валера. Ты построил себе удобный мирок, где ты — уставший герой, непонятый гений, которого дома ждет холодная стерва-карьеристка. Но правда в том, что эта стерва содержит тебя как дорогого домашнего питомца. Ты требуешь уюта? Ты хочешь, чтобы я ушла с работы на триста тысяч и села дома, чтобы варить тебе суп за три копейки? Ты готов взять на себя все эти расходы?
Валерий молчал. Его лицо пошло красными пятнами, губы дрожали. Аргументы про «душу» и «тепло» рассыпались в прах перед сухой математикой. Он чувствовал себя голым, разоблаченным. Его мужское достоинство, которое он так старательно лелеял, оказалось оплачено деньгами жены.
— Ты… ты мелочная, — наконец выдавил он, глядя в пол. — Ты всё считаешь. Как бухгалтер. Разве так можно в семье? Кто больше дал, кто меньше… Это мерзко, Катя.
— Мерзко — это жить за чужой счет и при этом попрекать того, кто тебя кормит, — отрезала она, блокируя телефон и бросая его на стол рядом с нетронутой бутылкой вина. — Мерзко — это требовать, чтобы я отказалась от своих амбиций, потому что тебе стыдно перед друзьями, что твоя баба зарабатывает больше. Ты ведь не уюта хочешь, Валера. Ты хочешь власти. Ты хочешь, чтобы я зависела от тебя. Чтобы я выпрашивала у тебя на колготки и заглядывала в рот. Но этого не будет.
— Да кому ты нужна со своими деньгами?! — вдруг заорал он, пытаясь перекричать собственный стыд. — Думаешь, бабки тебя спасут от одиночества? Ты же пустая внутри! У тебя вместо сердца — калькулятор! Нормальный мужик с тобой не уживется, потому что ты любого кастрируешь своим успехом!
— Нормальный мужик, Валера, будет гордиться успехом своей женщины, а не соревноваться с ней, у кого яйца круче, — холодно парировала Екатерина, возвращаясь к своему бокалу, который так и не наполнила. — И если твое эго настолько хрупкое, что его ломает моя зарплата, то это не я тебя кастрирую. Ты сам себя оскопил своей ленью и завистью.
Она села за стол, прямой спиной демонстрируя полное пренебрежение к его истерике. Валерий стоял посреди кухни, тяжело дыша. Он проиграл этот раунд, но злость в нем только закипала, требуя выхода. Он не мог простить ей этой правды. Не мог простить этих цифр. И самое главное — он не мог простить ей того, что она была права.
— Ты думаешь, я сейчас должен упасть в ноги и благодарить тебя за то, что ты меня содержишь? — Валерий резко отвернулся от окна. Его лицо исказила злая, кривая ухмылка. Он больше не выглядел растерянным. Теперь в его глазах горел огонь уязвленного самолюбия, смешанный с желанием сделать больно. — Ты думаешь, что купила меня своими подачками? Да грош цена твоим деньгам, Катя, если ты при этом перестала быть женщиной!
Екатерина медленно подняла бровь, не меняя позы. Она сидела, закинув ногу на ногу, и крутила в пальцах ножку пустого бокала. Её спокойствие действовало на мужа как красная тряпка на быка.
— Продолжай, — холодно разрешила она. — Мне даже интересно, до какого дна ты сможешь опуститься в попытках оправдать свою несостоятельность.
— Несостоятельность? — Валерий шагнул к столу, опираясь на него кулаками и нависая над ней. — Да я мужик! Я нормальный, живой мужик, которому нужна ласка, а не отчет о прибылях и убытках! Ты посмотри на себя в зеркало. Кого ты там видишь? Ты же мужик в юбке! У тебя стальные яйца, Катя, и они звенят громче, чем твои ключи от машины. Это противоестественно! Женщина должна быть мягкой, уступчивой, ЗА мужем. А ты прешь вперед, как бульдозер, и давишь всё живое вокруг.
— Я давлю не живое, Валера. Я давлю лень и посредственность, — она наконец налила себе вина, игнорируя его близость. Жидкость плеснула в бокал темно-золотистым цветом. — И если мои «стальные яйца» — это единственное, что держит нашу семью на плаву, то тебе должно быть стыдно вдвойне. Потому что свои ты, похоже, потерял где-то между диваном и телевизором.
— Заткнись! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. — Ты кастрируешь меня каждым своим словом! Ты убиваешь во мне желание что-то делать! Зачем мне стараться, если «великая Екатерина» уже всё купила и всё решила? Ты лишила меня роли главы семьи!
— Роль главы семьи не дают, Валера. Её берут, — Катя сделала глоток, смакуя вино и глядя на мужа поверх стекла. — Ты хочешь быть главным? Пожалуйста. Завтра же иди к начальнику и требуй повышения. Не ной, не жалуйся на несправедливость мира, а требуй. Запишись на курсы повышения квалификации, выучи английский, перестань смотреть свои тупые сериалы по вечерам и начни развиваться. Но ты же этого не сделаешь. Знаешь почему?
— Почему же? — прошипел он, сузив глаза.
— Потому что тебе удобно быть маленьким. Тебе удобно быть «простым инженером», которого никто не трогает. Тебе удобно приходить домой в шесть, пить пиво и жаловаться на жизнь. Ты не хочешь ответственности, Валера. Ты хочешь власти без ответственности. Ты хочешь, чтобы я шуршала на кухне, заглядывала тебе в рот и восхищалась тем, как ты героически поменял лампочку в коридоре. Но я переросла этот уровень восхищения лет пять назад.
Валерий отшатнулся, словно получил пощечину. Он прошелся по кухне, хватаясь руками за голову. Его душила бессильная ярость. Он понимал, что она бьет фактами, и от этого становилось только больнее.
— Ты стала чудовищем, — выдохнул он, останавливаясь у холодильника. — Ты жесткая, циничная стерва. Я помню Катю, на которой женился. Она была веселой, она смеялась над моими шутками, она любила гулять под дождем. А ты… Ты как робот. «Эффективность», «результат», «KPI». С тобой спать — всё равно что с манекеном лечь. Никакой души, никакой теплоты. Ты холодна, как этот чертов мрамор, который ты положила на пол!
— Эта Катя, на которой ты женился, — Екатерина поставила бокал на стол с громким стуком, — выросла. А ты остался там же, в 2018 году. Я развивалась, я строила карьеру, я менялась, чтобы мы могли жить достойно. А ты? Ты хоть одну книгу прочитал за последний год? Ты хоть раз предложил мне обсудить что-то сложнее рецепта плова или нового сезона футбола? Мне скучно с тобой, Валера. Ты стал предсказуемым и пресным, как твоя жизнь.
— Скучно?! — взвизгнул он. — Ах, тебе скучно?! Так найди себе клоуна! Найди себе такого же упыря в дорогом костюме, и трахайтесь на куче денег! Но я тебе гарантирую: ни один нормальный мужик не вытерпит твоего характера. Ты будешь одна, Катя. Богатая, успешная и абсолютно одинокая старуха в пустой квартире!
— Лучше быть одной в пентхаусе, чем обслуживать комплексы неудачника в хрущевке, — парировала она с ледяной улыбкой. — Ты пытаешься меня запугать одиночеством? Серьезно? Я самодостаточна. А вот ты… Ты без меня пропадешь через месяц. Ты даже не знаешь, как оплачивать коммуналку через приложение. Ты привык, что всё делается само собой. Волшебным образом.
— Я найду себе нормальную женщину! — выпалил Валерий, и в его голосе прозвучала детская обида. — Простую, земную бабу! Которая будет меня ценить! Которая будет рада моей зарплате, потому что для неё это будут деньги, а не «копейки»! Которая будет встречать меня с улыбкой, а не с претензиями!
— Вперед, — Екатерина жестом указала на дверь. — Рынок «простых земных баб» огромен. Ищи ту, которая будет счастлива жить с тобой в съемной однушке на окраине, ездить на метро и стирать твои носки вручную. Только учти, Валера: «Ауди» остается здесь. И этот ремонт тоже. И счета в ресторанах тебе придется оплачивать самому. Готов к такому дауншифтингу ради «женского тепла»?
Валерий замер. Его взгляд заметался по кухне, цепляясь за дорогую технику, за глянцевые фасады, за тот комфорт, к которому он привык, как к воздуху. Он ненавидел её успех, но он обожал плоды этого успеха. И Екатерина это видела. Она видела, как в его глазах борется ущемленная гордость и банальная жадность.
— Ты не посмеешь, — пробормотал он неуверенно. — Мы семья. Всё нажитое в браке — общее.
— Не смеши меня, — она встала, и теперь её голос звучал как приговор судьи. — Машина оформлена на мою маму. Квартира куплена до брака, ипотеку плачу я, брачный контракт мы подписывали, помнишь? Ты тогда смеялся и говорил, что тебе от меня ничего не надо, кроме любви. Вот и проверим, насколько тебе ничего не надо. Ты сам загнал себя в угол, Валера. Ты хотел войны? Ты её получил. Но ты забыл, что воюешь с женщиной, которая управляет департаментом в двести человек, а не с девочкой, которая боится повысить голос.
— Хорошо. — Валерий глубоко вздохнул, расправил плечи и посмотрел на жену с той снисходительной жалостью, которую обычно берегут для тяжелобольных или умалишенных. Он решил разыграть свою последнюю карту, будучи абсолютно уверенным, что козырь всё ещё у него в рукаве. — Я тебя услышал. Ты сейчас на эмоциях, ты пьяна своим успехом и этим вином. Но я даю тебе шанс всё исправить.
Екатерина, которая уже собиралась убрать бутылку в холодильник, замерла. Её рука с изящным маникюром зависла в воздухе. Она медленно повернула голову, и в её глазах читалось искреннее, неподдельное любопытство.
— Шанс? — переспросила она. — Ты даешь мне шанс?
— Именно. — Валерий шагнул вперед, чувствуя прилив уверенности. Он верил, что страх одиночества — это тот крючок, на котором держится любая женщина, сколько бы она ни зарабатывала. — Я ставлю тебе ультиматум, Катя. Или семья, или твоя карьера. Или мы живем как нормальные люди: ты возвращаешься в человеческий график, начинаешь заниматься домом, и мы забываем этот бред про «регионального директора». Или я ухожу. Прямо сейчас.
В кухне повисла тишина. Слышно было только гудение дорогого инверторного холодильника и шум дождя за окном. Валерий ждал слез, оправданий, может быть, даже испуга. Он ждал, что она скажет: «Ну что ты, не горячись, давай обсудим».
Екатерина поставила бутылку на стол. Звук стекла о камень прозвучал как выстрел. Она посмотрела на мужа, потом на часы, висящие над входом, и, наконец, на дверь.
— Ты всё ещё здесь? — спокойно спросила она.
Улыбка сползла с лица Валерия, сменяясь маской растерянности.
— Что?
— Я сказала: ты всё ещё здесь? — Екатерина подошла к нему вплотную, не нарушая личного пространства, но давя своим ледяным спокойствием. — Ты поставил ультиматум. Я сделала выбор. Я выбираю свою карьеру, свой успех и свою жизнь без нытика, который тянет меня на дно. Твой блеф не сработал, Валера. Я не боюсь остаться одна. Я боюсь проснуться через десять лет рядом с мужчиной, который ненавидит меня за то, что я лучше него.
— Ты… ты шутишь? — его голос дрогнул, потеряв всю напускную твердость. — Ты выгоняешь меня? Из-за работы?
— Нет, не из-за работы. Из-за того, что ты перестал быть моим партнером и стал балластом. Ты требовал, чтобы я уволилась? Чтобы я стала меньше, тише, удобнее? — Она жестко усмехнулась. — Извини, милый, но я не умею уменьшаться. Я умею только расти. А ты оказался слишком мелким для моего масштаба.
Валерий попятился. Он вдруг осознал, что это не игра. Что она не побежит за ним к лифту. Что уютная, сытая жизнь, к которой он так привык, заканчивается прямо в эту секунду.
— Ты пожалеешь, — просипел он, хватаясь за последнюю соломинку — угрозу. — Когда ты будешь выть от тоски в этих бетонных стенах, не смей мне звонить.
— Не буду, — кивнула она. — А теперь к делу. Ключи от машины на стол.
— Что? — он инстинктивно прижал руку к карману джинсов.
— Ключи от «Ауди», Валера. Машина оформлена на мою маму, куплена на мои деньги, и страховка тоже на мне. Ты же уходишь в новую жизнь, к «простой земной женщине»? Вот и езжай к ней на метро. Или на такси.
— Это подлость! — взвизгнул он. — Ты не можешь забрать машину! Мне завтра на работу! На другой конец города!
— Могу. И делаю. — Екатерина протянула руку раскрытой ладонью вверх. Жест был императивным, не терпящим возражений. — Ты сам сказал: тебе не нужны мои «грязные деньги». Машина — это часть этих денег. Будь последовательным, Валера. Имей гордость. Или твоя гордость заканчивается там, где начинается комфорт?
Валерий стоял, глядя на её ладонь. В его голове рушился мир. Он представлял, как красиво хлопнет дверью, сядет в кожаный салон кроссовера и умчится в ночь, оставив её рыдать. Но реальность оказалась жестче. Ему предстояло уйти под дождь пешком, с сумкой вещей, в никуда.
Он медленно, с ненавистью достал ключ-брелок из кармана. Его пальцы побелели от напряжения. На секунду показалось, что он швырнет ключи ей в лицо, но смелости не хватило. Он с грохотом опустил связку на столешницу.
— Подавись своим железом, — выплюнул он. — Ты сгниешь здесь со своим золотом.
— Ключи от квартиры, — напомнила она, не отводя взгляда.
Валерий, уже красный от унижения, сорвал с пояса вторую связку и бросил её рядом с первой.
— Я заберу вещи завтра. Пока тебя не будет, — буркнул он, направляясь в спальню.
— Нет. Сейчас. — Голос Екатерины хлестнул его по спине. — Бери самое необходимое. Остальное я отправлю курьером на любой адрес, который ты укажешь. Я не хочу видеть тебя здесь завтра. Я не хочу видеть тебя здесь вообще. Сказка кончилась, Валера. Золушка превратилась в королеву, а принц оказался тыквой.
Через десять минут он стоял в прихожей. В руках у него была спортивная сумка, в которую он поспешно побросали белье, пару джемперов и планшет. Он выглядел жалким. Ссутулившийся, в своей растянутой футболке, лишенный привычной брони в виде автомобиля и статуса мужа успешной женщины.
Екатерина стояла в проходе кухни, скрестив руки на груди. Она не плакала. Её лицо было спокойным, почти равнодушным, как у человека, который наконец-то избавился от занозы, мучившей его годами.
— Прощай, — бросил он, не глядя на неё, и взялся за ручку двери.
— Такси вызвать? — спросила она. В её голосе не было издевки, только сухая вежливость.
— Сам справлюсь! — рявкнул он и вышел на лестничную площадку.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Екатерина постояла ещё минуту, прислушиваясь к удаляющимся шагам и шуму лифта. Потом она подошла к двери и закрыла её на верхний засов. Щелчок металла прозвучал как финальный аккорд.
Она вернулась на кухню. На столе лежали ключи от машины и квартиры — трофеи её свободы. Тарелка с засохшими макаронами всё так же стояла на краю, нелепая и неуместная в этом интерьере. Екатерина взяла тарелку и одним движением смахнула содержимое в мусорное ведро. С громким звоном тарелка отправилась в посудомойку.
Затем она взяла бутылку рислинга, наполнила свой бокал до краев и сделала большой глоток. Вино было холодным, терпким и безумно вкусным. Она подошла к панорамному окну. Город внизу сиял тысячами огней, машины ползли красными змейками по мокрому асфальту. Где-то там, под дождем, шел Валера, проклиная её и весь мир.
Екатерина улыбнулась своему отражению в темном стекле.
— С повышением, Катя, — тихо сказала она, поднимая бокал в тосте самой себе. — И с освобождением.
В квартире наконец-то стало тихо. И в этой тишине не было ни тяжести, ни одиночества. Только бесконечный простор и воздух, которым наконец-то можно было дышать полной грудью…
Муж привел гостей, когда я болела, и мне пришлось устроить им «незабываемый» прием