Семья Рощиных занимала комнату плотно, как занимают всё, к чему привыкли считать своим.
Свекровь, Ираида Константиновна, ушла в начале марта – тихо, во сне, как и жила последние два года: почти без звука, но с открытыми глазами. Таня была рядом. Она всегда была рядом.
Дашеньку, их дочь, Таня в то утро отвела к соседке – восьмилетний ребёнок не должен был это видеть. Потом вызвала всех нужных людей, позвонила мужу на работу, позвонила золовке Насте в Подмосковье, позвонила деверю Диме – тому, что жил в двух кварталах и не заходил к матери с октября.
Сделала всё, что нужно сделать, когда человека не становится. Без истерики, без пауз. Просто потому, что больше некому.
Муж, Кирилл, приехал через час. Посмотрел на мать, на Таню, кивнул – и вышел на лестницу. Он всегда выходил, когда не знал, что делать.
Настя приехала к вечеру – в шубе, с чемоданом, как будто явилась не проститься, а на смотрины. Обняла брата. На Таню посмотрела так, будто та была частью интерьера, которую когда-нибудь надо будет вынести.
Дима появился на следующий день. Сказал: «Жаль, не успел». Хотя успеть мог тысячу раз.
Потом квартира опустела от чужих голосов. Таня ещё три дня отмывала посуду, раздавала оставшиеся продукты, разбирала вещи. Кирилл уехал по делам. Настя – домой. Дима просто исчез.
И вот тогда, когда всё было сделано и Таня наконец позволила себе сесть на старый диван в комнате свекрови и не двигаться минут десять, – позвонил нотариус.
– Завещание составлено. Прошу всех наследников явиться в среду, в одиннадцать.
– Всех – это кого? – спросила Таня.
– Всех наследников, указанных в документе.
Она не спросила, есть ли она среди них. Просто записала адрес.
Кирилл узнал о звонке вечером. Они ужинали – точнее, Таня ужинала, а он стоял у плиты со стаканом воды, что всегда означало: он собирается что-то сказать, но ещё не решил как.
– Зачем ты туда идёшь? – он говорил спокойно, но за этим спокойствием что-то держалось, как всегда держится, когда человек уже решил, что думает, но ещё не решил, говорить ли вслух.
– Нотариус попросил.
– Таня. Ты не наследник. Это формальность, семейное дело.
Она посмотрела на него.
– Семейное дело, – повторила она ровно. – Хорошо.
И больше не сказала ничего. Просто записала в телефоне: среда, 11:00, нотариус.
Кирилл постоял ещё немного, поставил стакан на столешницу и ушёл в другую комнату. Это тоже было нормой.
Таня познакомилась со свекровью через три месяца после свадьбы – поздно, но не потому что та жила далеко. Ираида Константиновна жила в том же городе, просто не торопилась. Она работала нормировщиком на крупном предприятии по учёту труда – всю жизнь, пока не вышла на пенсию в шестьдесят.
Цифры знала лучше, чем слова. С людьми была скупа на выражения — и с невесткой решила познакомиться тогда, когда сочтёт нужным. Сочла нужным через три месяца, на Новый год.
Первый визит запомнился Тане одной фразой. Ираида Константиновна осмотрела их съёмную двухкомнатную квартиру – они снимали её тогда уже третий год, откладывая на ипотеку, – и сказала:
– Кирилл мог лучше устроиться.
Не «рада познакомиться», не «хорошая квартира». Просто – мог лучше. Таня тогда промолчала. Кирилл как будто не слышал.
Потом была вторая встреча, третья. Ираида Константиновна звонила сыну, иногда по часу, – Таня слышала его односложные ответы из соседней комнаты.
Про неё свекровь не спрашивала вовсе. Это было не грубостью – просто она не считала нужным. Невестки в её жизни существовали где-то сбоку, как мебель в чужой комнате, и Таня об этом знала.
Всё изменилось в мае того года, когда Дашеньке было шесть.
Ираида Константиновна позвонила в восемь вечера. Голос был другой – не тот прямой, чёткий, как колонка цифр, а какой-то смятый.
– Кирилл не берёт трубку.
– Он на совещании до девяти, – сказала Таня. – Что-то случилось?
Пауза.
– Я упала. В коридоре. Встать не могу.
Таня выехала через десять минут – оставила Дашу соседке, взяла такси, ехала двадцать минут через весь город. Ираида Константиновна лежала на полу у вешалки, держась за бедро. Лицо у неё было такое, каким бывает у людей, которые всю жизнь не позволяли себе показывать боль и теперь не знают, как это делается.
– Надо вызвать скорую, – сказала Таня.
– Не надо скорую. Просто помоги встать.
– Ираида Константиновна, я не буду помогать вставать, если есть подозрение на серьёзную травму.
– Я сказала – помоги встать.
Скорую она вызвала всё равно. Серьёзного перелома не было, но травма оказалась достаточной, чтобы три недели не вставать без посторонней помощи.
Настя не приехала – у неё были дети и работа. Дима сказал, что не умеет ухаживать. Кирилл заходил через день, привозил продукты, молчал и уходил.
Таня приезжала каждое утро перед работой и каждый вечер после.
Она работала инженером по охране труда в крупной строительной компании – проверяла документацию, выезжала на площадки, составляла акты. Работа была жёсткая по срокам, не прощала невнимательности.
Всё это можно было совместить с утренними и вечерними поездками к свекрови только при условии, что ты вычеркиваешь из расписания всё лишнее. Таня вычеркнула.
Кирилл об этом знал. Не говорил ничего – ни слова признания, ни слова объяснения. Просто принял как данность. Семья Рощиных умела принимать чужой труд как данность – это Таня поняла ещё в первый год.
Три недели стали двумя месяцами – у Ираиды Константиновны оказались проблемы с давлением, потом с почками, потом началось что-то с памятью. Не резкое, не драматичное – просто постепенное, как когда хорошая ткань начинает линять: сначала почти незаметно, потом всё сильнее.
Она стала путать дни. Потом – месяцы. Однажды позвонила Тане в три ночи и спросила, где Кирилл, потому что он не пришёл из школы. Кириллу было сорок лет.
– Он дома, Ираида Константиновна. Спит. Всё хорошо.
– Точно спит?
– Точно. Я проверила.
– Ладно. Ты, Таня, хорошая. Я раньше этого не понимала.
Она никогда не повторяла таких вещей при свете дня. Только ночью, когда барьер между тем, что думаешь, и тем, что говоришь, становился тоньше.
Таня клала телефон и лежала ещё долго с открытыми глазами, думая о том, что старость – это странная штука. Что люди всю жизнь строят вокруг себя стены из правил, привычек, ролей – и только когда эти стены начинают рассыпаться, становится видно, что было за ними. Не всегда плохое. Иногда – вот это: ты хорошая, я раньше этого не понимала.
К Насте она относилась ровно – без особой теплоты, но и без вражды. Настя была из тех людей, которые любят семью на словах: в разговорах, в соцсетях, на праздниках.
Она действительно любила мать – по-своему, на расстоянии. Присылала деньги ежемесячно. Звонила по воскресеньям. Когда мать жаловалась, слушала и говорила правильные слова.
Просто присутствовать – физически, каждый день – это было не её.
Дима был проще. Дима был человеком, который всю жизнь избегал всего, что требует усилий, с такой последовательностью, что это уже смотрелось как принцип.
Он работал экспедитором на небольшой транспортной базе, жил в десяти минутах от матери, иногда привозил ей фрукты и считал это достаточным.
Таня не осуждала ни того, ни другую. Люди разные. Просто получалось так, что всё остальное делала она.
Был один разговор – в октябре, примерно за пять месяцев до того, как Ираиды Константиновны не стало. Таня приехала вечером, свекровь была в хорошем настроении – такое случалось, особенно в начале недели. Они пили чай, и Ираида Константиновна вдруг спросила:
– Ты на меня не злишься?
Таня удивилась.
– За что?
– За то, что я тебя раньше не принимала. Считала чужой.
– Вы и сейчас так не считаете?
Свекровь помолчала. Потом сказала – не глядя на Таню, глядя куда-то перед собой:
– Ты знаешь, я всю жизнь думала, что своих надо ставить выше чужих. Это правильно, это логично. Остальные – временные.
– И?
– И ошиблась, наверное. Бывает.
Больше она к этой теме не возвращалась. Таня тоже не возвращалась. Они допили чай, Ираида Константиновна попросила поправить плед, и всё пошло как обычно.
Но Таня запомнила. Не слова даже – интонацию. То, как звучит признание у человека, который всю жизнь не умел признавать.
И только теперь, в нотариальном кабинете, она поняла: тот разговор не был случайным. Ираида Константиновна уже тогда всё решила. Просто не сказала.
Офис нотариуса располагался в старом доме с высокими потолками и деревянными рамами, которые давно следовало поменять, но почему-то не меняли.
Таня приехала без пяти одиннадцать. Настя и Дима уже были там – сидели рядом, вполголоса обсуждая что-то. Кирилл опаздывал на семь минут, что для него было нормой.
Когда Таня вошла, Настя подняла глаза.
– Ты зачем здесь?
– Меня позвали.
– Кто тебя позвал?
– Нотариус.
Настя переглянулась с Димой. Тот пожал плечами с видом человека, которому всё равно, потому что он уже всё решил внутри себя.
Пока ждали Кирилла, в приёмной висело молчание – то самое, которое бывает между людьми, когда говорить не о чем, но притворяться, что всё хорошо, уже тоже не получается.
Настя листала телефон. Дима рассматривал плакат на стене – расписание работы нотариальной конторы. Таня смотрела на свои руки.
Кирилл вошёл в 11:06. Увидел Таню – чуть замедлился, но ничего не сказал. Сел рядом с сестрой.
Нотариус – Вадим Сергеевич, лет пятидесяти пяти, в очках на цепочке – принял их, как только все собрались, без лишних предисловий.
– Прошу садиться.
Он раскрыл папку.
Первые минуты Таня почти не слушала – она смотрела на руки. На свои руки, которые за последние два года знали всё: какое давление у Ираиды Константиновны по утрам, какие слова успокаивали её в три часа ночи, когда ей снилось что-то плохое. Руки помнили это всё. Голова – тоже.
Кирилл сидел прямо. Настя держала телефон под столом. Дима разглядывал узор на обоях.
Вадим Сергеевич читал ровно, без пауз и акцентов – так читают люди, для которых это рабочий текст, а не чья-то жизнь:
– …трёхкомнатную квартиру, общей площадью семьдесят четыре квадратных метра, оформленную в собственность Ираиды Константиновны Рощиной в тысяча девятьсот девяносто восьмом году, – завещаю Татьяне Павловне Рощиной, невестке.
Тишина была такая, что Таня услышала, как на улице кто-то хлопнул дверью машины.
– Что? – Настя произнесла это негромко, но очень отчётливо.
Нотариус продолжал – без паузы, без взгляда в сторону:
– Дачный участок в посёлке, шесть соток с жилым домом, завещаю Татьяне Павловне Рощиной, невестке. Денежные средства на счёте в банке, в размере восемьсот сорок тысяч рублей, направляю на образование внучки, Рощиной Дарьи Кирилловны. Распорядителем средств назначаю Татьяну Павловну Рощину.
Вадим Сергеевич перевернул страницу.
– Это всё? – спросила Настя – и в вопросе было столько всего, что он уже давно не был вопросом.
– Ещё одно приложение. Личное письмо завещателя. По закону оно не является частью завещания, однако приобщено к делу как пояснение воли. Я обязан зачитать его в присутствии всех сторон.
– Это подделка. – Настя встала. – Мама не могла этого написать. Она была… она последние месяцы плохо соображала.
– Завещание составлено двадцать второго сентября прошлого года, – Вадим Сергеевич посмотрел поверх очков. – Ираида Константиновна была освидетельствована нотариусом лично, дееспособность подтверждена. Документ заверен в полном соответствии с требованиями гражданского кодекса. Если у вас есть основания для оспаривания – это вопрос суда, не этого кабинета.
– Кирилл, – Настя повернулась к брату. – Скажи что-нибудь.
Кирилл молчал. Он смотрел на Таню. И впервые за всё утро Таня не могла прочитать его взгляд.
– Дим, – Настя дёрнула деверя за рукав.
– Настя, дай дочитать, – произнёс тот тихо. И что-то в его тоне было такое, что Настя – неожиданно для всех – замолчала.
Она опустилась на стул. В её движениях было что-то от человека, которому вдруг выдернули опору – не всю, но ту, на которую он рассчитывал.
Вадим Сергеевич достал листок. Обычный, в линейку, вырванный из тетради. Почерк – неровный, но узнаваемый.
Он начал читать:
– «Я прожила долго и видела многое. Видела, кто приезжал ко мне, когда было удобно, и кто – когда нужно было мне. Разница большая, хотя люди её часто не замечают или делают вид.
Таня вошла в нашу семью тихо. Я не сразу её приняла – скажу честно. Думала: чужая, не наша. Но потом я заболела. И всё встало на места.
Дети мои звонили. Настя присылала деньги на праздники – хорошие деньги, я не жалуюсь. Дима иногда заезжал, раз в три месяца, привозил апельсины. Они любили меня по-своему, я понимаю.
Но ночью, когда мне было плохо, звонила Таня. Когда надо было ехать к врачу – везла Таня. Когда я забывала, какой год, она садилась рядом и рассказывала.
Квартиру я нажила сама. Это моё, и я распоряжаюсь своим. Пусть получит та, кто заслужила.
Детям моим – моя любовь. Но любовь и имущество – разные вещи. Пора бы это понять.
Ираида»
Вадим Сергеевич сложил листок. Аккуратно, по линии сгиба. Убрал в папку.
Таня не плакала. Она не знала, что сейчас чувствует, – слишком много всего сошлось в одной точке, чтобы это можно было назвать одним словом. Крутилось одно: она знала. Она всё знала и молчала.
Ираида Константиновна никогда не говорила ей доброго слова при посторонних. Никогда не хвалила. Иногда была резкой, требовательной, несправедливой – как бывают люди, которым больно и которые не умеют об этом сказать иначе. Но она видела. Оказывается, она всё это время видела.
– Это нечестно, – сказала Настя. Голос у неё был ровный, почти без интонации, что было страшнее любого повышенного тона. – Мы её дети. Мы имеем право.
– Завещание – это право собственника. – ответил нотариус.
– Я понимаю, что вы мне скажете по закону. – Настя чуть наклонилась вперёд. – Я про другое. Это несправедливо.
– Справедливость – понятие, которое каждый трактует по-своему. Юридически документ безупречен.
– Кирилл. – Настя снова повернулась к брату. – Ты понимаешь, что происходит? Это твоя жена. Ты доволен?
Кирилл наконец заговорил:
– Настя, не сейчас.
– А когда? Когда она уже всё оформит?
– Я сказал – не сейчас.
В его голосе было что-то такое, чего Таня раньше не слышала в этом контексте. Что-то твёрдое – не злость, не защита, а именно твёрдость. Как будто он принял какое-то решение прямо здесь, в этом кресле, пока нотариус читал письмо.
Настя осеклась. Посмотрела на брата, потом на Диму. Дима изучал ручку на столе – крутил её в пальцах, как будто это помогало не думать.
– Хорошо, – сказала Настя тихо, и в этом «хорошо» была не покорность, а отсрочка. – Хорошо.
Они вышли на улицу порознь. Настя – первой, не попрощавшись, быстро, как выходят из места, которое хочется забыть. Дима – следом, сказал только: «Созвонимся», хотя было понятно, что не созвонятся – по крайней мере, в ближайшее время.
Таня стояла на крыльце и смотрела на мокрый асфальт. Март всё ещё не решил, чем хочет быть – зимой или весной. Деревья были голые, небо серое, и только лужа у бордюра отражала кусок белого облака – неожиданно чистого на фоне всего остального.
Кирилл вышел последним. Встал рядом.
Молчали долго – не то чтобы было нечего сказать, просто первым говорить никто не хотел.
– Ты знала? – спросил он наконец.
– Нет.
– Совсем?
– Совсем. Был один разговор осенью. Но она ничего не говорила про завещание.
Он кивнул. Снова помолчал. Потом:
– Она права была. Насчёт нас. Мы не приезжали.
Таня не ответила. Что тут говорить.
– Я должен был чаще бывать, – сказал Кирилл. Голос ровный, без надрыва. – Я знаю. Мне было тяжело её видеть в таком состоянии. Это не оправдание.
– Нет, – согласилась Таня. – Не оправдание.
Он повернулся к ней.
– Ты злишься?
Она помолчала. Не для вида.
– Не сейчас. Сейчас я просто устала.
Она устала. Не обиделась, не торжествовала – просто устала. От двух лет ранних подъёмов, ночных звонков, от того, что делала что-то важное, а это принимали как должное.
– Что ты теперь будешь делать? – спросил Кирилл.
– С квартирой?
– Со всем.
Таня подняла воротник. Ветер был холодный – апрель с его теплом ещё не скоро.
– Не знаю, – сказала она честно. – Пока не знаю.
Они шли к машине молча. Потом Кирилл вдруг остановился – прямо посреди тротуара, так что Таня прошла на шаг вперёд и обернулась.
– Я тебя никогда не благодарил. За маму. За всё это время.
Таня смотрела на него. Кирилл – высокий, немного сутулый, с тем выражением лица, которое бывает у людей, когда они говорят что-то очень важное и при этом очень боятся, что это прозвучит недостаточно важно.
– Ты мог, – сказала она.
– Я знаю.
Она не добавила ничего. Пошла дальше. Он догнал её через несколько шагов, пошёл рядом.
Оформление займёт несколько месяцев.
Настя может оспорить в суде, если найдёт основания. Но основания нужно доказать, а завещание составлено с освидетельствованием. Это долго, дорого и, скорее всего, безрезультатно.
Вадим Сергеевич произнёс это осторожно, но достаточно внятно, пока Настя выходила и они оставались с Таней на минуту наедине.
– Если возникнут сложности – я здесь, – сказал он и вернул папку в шкаф.
Таня кивнула.
Дашу она забрала в четыре, как и написала соседке.
Дочь выбежала в прихожую с рюкзаком наперевес и сообщила, что сегодня на математике они проходили дроби и что дроби – это вообще-то интересно, хотя все говорят, что нет.
Таня сняла с неё шапку, расстегнула куртку и подумала о том, что эта маленькая девочка, такая уверенная в своей правоте насчёт дробей, когда-нибудь вырастет – и деньги, которые Ираида Константиновна откладывала годами, пойдут на то, чтобы это «вырастет» случилось правильно.
– Мам, ты чего молчишь?
– Думаю.
– О чём?
– О дробях, – сказала Таня.
Даша посмотрела на неё с подозрением.
– Тебе дроби зачем?
– По работе нужны. Расчёты всякие.
– Тогда ладно.
Они поужинали вдвоём – Кирилл позвонил и сказал, что задержится. Голос ровный, без объяснений. Задержится – и всё. Таня разогрела суп, нарезала хлеб, налила Даше чай с лимоном.
Кирилл пришёл около девяти. Даша уже спала. Он разулся в прихожей, прошёл на кухню, сел за стол.
Таня сидела с телефоном – читала рабочее письмо. Отложила.
Они смотрели друг на друга – не враждебно, не тепло. Просто смотрели.
– Настя позвонила, – сказал Кирилл.
– Я так и думала.
– Говорит, будет оспаривать. Я сказал ей, что это её право.
Таня молчала.
– Я не буду ей помогать, – добавил он. – Если ты об этом думаешь.
– Я ни о чём не думала. Ты сам решил?
– Сам.
Пауза.
– Это правильно, – сказала она наконец. – То, что мама написала.
– Я знаю, – ответил Кирилл. – Мне от этого не легче, но я знаю.
В нём было что-то, что Таня не умела назвать, но узнала – он говорил как человек, который смотрит на неудобную вещь и не отводит взгляд.
Утром следующего дня, пока Таня ещё спала, Кирилл сидел на кухне с телефоном и смотрел на переписку с матерью. Он не сразу понял, что делает это – просто открыл и начал листать назад.
Поздравление с Новым годом. Фотография Даши, которую Ираида просила прислать. Короткие сообщения – мать никогда не умела писать длинно, только голосом.
Были голосовые. Он не слушал их давно. Открыл одно – осеннее, октябрьское.
«Кирилл, это мама. Хотела спросить, как вы. Таня сегодня была, суп привезла и помогла разобрать шкаф. Хорошая она у тебя. Ты это знаешь?»
Он убрал телефон.
Знал. Просто не говорил вслух.
Квартира свекрови стояла пустой. Там всё ещё лежали её вещи – пальто в прихожей, книги на полке, фотографии на комоде. Это нужно было разобрать. Не сейчас – но скоро.
Таня приехала туда в субботу, одна, пока Кирилл был с Дашей. Открыла дверь своим ключом – ключ у неё был уже два года, ещё с тех времён, когда она приезжала с утра пораньше, пока Ираида Константиновна ещё не вставала, и успевала сделать всё нужное до начала рабочего дня.
В квартире пахло так, как пахнет в домах пожилых людей – смесью лекарств, старой мебели и ещё чего-то неуловимого, что не имеет названия, но узнаётся сразу. Таня постояла в прихожей, прислонившись к стене, и просто была там несколько минут.
На комоде стояла фотография – чёрно-белая, судя по платью, ещё семидесятых годов. Ираида Константиновна молодая, очень прямая, с тем же взглядом, что и в жизни – как будто она видит тебя насквозь, но пока не решила, что с этим делать.
Таня взяла фотографию. Поставила обратно.
Надо будет сохранить. Для Даши. Чтобы знала, откуда взялась эта прямота.
Она прошла по комнатам, открыла шкаф, посмотрела на аккуратно сложенные стопки. Ираида Константиновна была человеком порядка – всё на своих местах, подписано, разложено.
Даже в последние месяцы, когда многое уже путалось в голове, она продолжала складывать вещи правильно. Руки помнили сами – тело живёт дольше, чем голова.
В марте, через несколько недель после подачи заявления к нотариусу, Таня съездила на дачу. Ираида Константиновна никогда её туда не звала, это была территория Рощиных: шашлыки в мае, смородина в июле, картошка осенью. Таня знала про дачу только из чужих рассказов.
Дом оказался небольшим – деревянный, с верандой, старая яблоня у забора. Никакого особого богатства – просто место, в которое вложено много лет и много рук.
Она прошла по участку, посмотрела на яблоню – старую, узловатую, с корой в трещинах. Дерево явно требовало ухода, несколько веток высохли. Таня достала телефон, сфотографировала, написала в поиске: «как обрезать старую яблоню весной».
Участок – это тоже своего рода план, только живой. Она разберётся.
И это тоже теперь её.
Позвонила Настя – через две недели после нотариуса. Кирилл тогда сказал, что она собирается оспаривать, – но, видимо, за эти две недели что-то в ней улеглось.
– Я не буду судиться, – сказала она сразу, без предисловий.
– Почему?
Пауза.
– Потому что мама так захотела. Я с этим не согласна. Но она имела право.
Таня не сразу нашлась с ответом. Ждала другого – претензий, обвинений, холодного тона.
– Хорошо, – сказала она наконец.
– Я не говорю, что мне не больно.
– Я понимаю.
– И я не говорю, что мы теперь подруги.
– Я тоже не говорю.
Снова пауза – более долгая, но уже другого качества. Не враждебная.
– Даша – племянница всё равно, – произнесла Настя чуть тише. – Это не меняется.
– Нет, – согласилась Таня. – Не меняется.
Дима позвонил через месяц. Таня не ожидала.
– Слушай, – сказал он. – Я хотел сказать. Мама правильно сделала.
Таня помолчала.
– Ты так думаешь?
– Ну. Я же там не был. Знал, что ты там, и не был. Это нечестно с моей стороны. Я понимаю.
Он никогда не был человеком, который много говорит. Это «нечестно» далось ему, судя по голосу, с усилием.
– Дима, ты мог позвонить ей чаще. Просто позвонить.
– Я знаю. Мне было тяжело видеть её такой. Она раньше такая была – прямая, всё по делу. А потом начала путаться. Я не умел с этим.
– Никто не умеет сразу. Просто приходишь и сидишь рядом.
Долгая пауза.
– Ты её не осуждаешь? – спросил он. – Маму. За то, что так решила.
– Нет, – сказала Таня. – Она имела право распорядиться своим.
Дима помолчал ещё.
– Ладно. Даша как?
– Хорошо.
И они попрощались – неловко, как прощаются люди, которые не знают ещё, будут ли говорить ещё раз.
Квартира – трёхкомнатная, с высокими потолками и старым паркетом, который скрипит у входа – теперь была Танина. Не Кириллина, не общая, не «семейная» в том размытом смысле, в котором это слово обычно означает «ничья». Её.
Разговор, который они с мужем откладывали, случился в середине апреля. Поздно вечером, на кухне, когда Даша уже спала. Таня слушала. Не перебивала.
Он говорил долго. О том, что не понимает, можно ли вообще восстановить их отношения. Таня ответила честно: она тоже не знает. Но и делать вид, что всё нормально, больше не сможет.
Они не ругались. Это было хуже, чем ругаться.
Кирилл переехал в конце апреля. Сам. За эти годы они всё-таки оформили ипотеку и купили двушку – в равных долях, как и положено. Но после того, как свекровина квартира перешла к Тане, делить нечего стало иначе: она оставалась в своей доле, он выкупит её долю позже или продадут.
Пока же он снял однушку, упаковал вещи и уехал в воскресенье, пока Даша была у соседки. Перед уходом сказал только:
– Дашу буду забирать в пятницу.
– Хорошо, – ответила Таня.
Он стоял в дверях ещё секунду, как будто ждал чего-то другого. Но она больше ничего не добавила. Дверь закрылась.
— Мама, зачем тебе вообще наша квартира? У тебя есть своя, в центре города