Рома стоял спиной к двери и обматывал плёнкой её кофейный сервиз — свадебный подарок от подруги Лены. Алла Олеговна сидела на корточках возле картонной коробки, укладывая туда блендер и кофемолку.
— Что вы делаете?
Свекровь даже не обернулась.
— О, Настя, ты рано сегодня. Ну и хорошо, меньше возни.
Пора освобождать площадь, дорогая.
Настя поставила пакет на пол, потому что руки вдруг перестали слушаться.
— Рома, объясни мне, что здесь происходит. Я не понимаю.
Он наконец повернулся, но смотрел куда-то мимо неё — на стену, на дверной косяк, на собственные руки, измазанные клеем от скотча.
— Я подал на развод. Документы уже в суде, тебе придёт повестка на следующей неделе.
Настя прислонилась к дверному косяку, потому что ноги вдруг стали ватными.
— Сегодня пять лет нашей свадьбы. Я отпросилась с работы пораньше, купила рибай, твой любимый, и бутылку красного.
Хотела приготовить ужин, накрыть стол, как мы делали в первый год…
— Настенька, — Алла Олеговна поднялась, отряхнула колени и посмотрела на неё с тем снисходительным выражением, которое Настя так хорошо изучила за пять лет, — романтика — это прекрасно, но у Ромы сейчас серьёзные проблемы. Долги по бизнесу, кредиторы, суды.
Ты же не хочешь, чтобы приставы описали всё имущество?
— Какие долги? — Настя переводила взгляд с мужа на свекровь и обратно. — Рома, ты ничего мне не говорил о долгах. Ты говорил, что бизнес развивается, что в следующем году выйдете на прибыль…
— Я не хотел тебя волновать.
— Волновать? Мы пять лет женаты, а ты не хотел меня волновать?
Рома наконец посмотрел ей в глаза, и она увидела в этом взгляде что-то незнакомое — холодный расчёт, которого раньше никогда не замечала. Или не хотела замечать.
— Настя, послушай меня внимательно. Если мы не разведёмся сейчас, кредиторы заберут всё.
Квартиру, машину, дачу. Ты останешься ни с чем.
Я пытаюсь защитить хотя бы часть имущества.
— Защитить? — она невольно повысила голос. — Ты выносишь мои вещи из дома и называешь это защитой?
Алла Олеговна подошла ближе и положила руку свекрови на плечо — жест, который должен был выглядеть успокаивающим, но Настя ощутила только холод.
— Девочка, ты должна понять простую вещь. Рома — мой сын, моя кровь, моя семья.
А ты… ты просто женщина, которая была рядом какое-то время. Пришла — и ушла.
Недвижимость должна остаться в настоящей семье.
Настя отстранилась от её руки.
— Дача, — сказала она, и голос дрогнул. — Наша дача в Истринском районе. Мы строили её вместе, я оплачивала материалы…
— Дача оформлена на меня, — перебила Алла Олеговна. — Ты сама подписала доверенность полтора года назад, забыла?
Настя помнила. Перед командировкой в Петербург Рома попросил её поставить подпись на каких-то бумагах — «просто формальность, для ускорения регистрации, чтобы я мог решать вопросы, пока тебя нет».
Она подписала, не читая, потому что это был её муж, родной человек.
— Рома, скажи мне, что это какая-то ошибка. Скажи, что твоя мать неправильно поняла ситуацию.
Он молчал.
— Рома!
— Мама права, — он отвёл глаза. — Так будет лучше для всех. Ты молодая, красивая, найдёшь себе кого-нибудь другого.
А мне нужно спасать то, что ещё можно спасти.
Настя стояла посреди собственной квартиры и смотрела на человека, с которым прожила пять лет, и не узнавала его. Как будто все эти годы рядом с ней находился кто-то другой, а настоящий Рома прятался где-то глубоко внутри, выжидая удобного момента.
— Я хочу, чтобы ты ушла сегодня, — сказал он тихо. — Вещи я собрал, чемодан в прихожей. Замки поменяют через час, слесарь уже едет.
— Ты выгоняешь меня из дома? Вот так, без предупреждения, без разговора?
— Это не твой дом, Настя. Квартира записана на меня, ты здесь просто прописана.
Юридически я имею полное право.
Алла Олеговна взяла со стола связку ключей и протянула ей.
— Возьми, это от подъезда. Ключи от квартиры оставь на тумбочке.
И не устраивай сцен, будь добра, соседи уже наверняка всё слышат.
Настя машинально взяла связку. Руки дрожали, но она почему-то не плакала — внутри было пусто, как будто кто-то вынул из неё всё, что составляло её жизнь за последние пять лет.
Она наклонилась, чтобы поднять пакет с продуктами, и бутылка красного вина выскользнула, покатилась по ковру, ткнулась в ножку журнального стола и замерла.
Настя смотрела на эту бутылку — тёмное стекло, белая этикетка, пять лет совместной жизни — и понимала, что праздничного ужина не будет. Ни сегодня, ни завтра, ни через год.
Через сорок минут она стояла на лестничной площадке с одним чемоданом. За дверью щёлкнул новый замок, и этот звук показался ей громче любого крика.
В сумке лежали недоеденный стейк и бутылка вина, которую она машинально подобрала с пола.
Она достала телефон и набрала номер сестры.
***
Маша открыла дверь в половине одиннадцатого вечера. На ней была пижама с нелепыми жирафами, а на лице белела косметическая маска из глины.
— Настюха? Что случилось?
Почему ты с чемоданом?
Настя переступила порог, и только тогда заплакала — беззвучно, некрасиво, размазывая тушь по щекам.
Квартира Маши в Бибирево была крошечной: однокомнатная, на первом этаже, с окнами во двор. Сестра снимала её уже третий год и постоянно жаловалась на сырость и шумных соседей сверху, но сейчас эти стены показались Насте убежищем.
Маша усадила её на диван, сунула в руки кружку с горячим чаем и села рядом, не смывая маску, не задавая вопросов. Просто обняла и держала, пока Настя не выплакалась.
— Он выгнал меня, — сказала она наконец, когда слёзы закончились. — Рома. Подал на развод, переписал дачу на мать, сменил замки.
Сказал, что я просто женщина, которая была рядом какое-то время.
— Сволочь, — выдохнула Маша. — Какая же сволочь.
— Он говорит, что это из-за долгов. Что кредиторы заберут всё, если мы не разведёмся.
— И ты веришь?
Настя покачала головой.
— Уже не знаю, во что верить.
Первые три дня она почти не вставала с дивана. Маша уходила на работу рано утром, оставляя на тумбочке бутерброд и кружку чая, а Настя лежала и смотрела, как солнечный свет медленно ползёт по стене.
Думала о том, что ей тридцать лет, у неё нет квартиры, нет мужа, нет даже зимнего пальто — осталось в шкафу, забыла в спешке.
На четвёртый день Маша вернулась с работы раньше обычного. Она бросила на диван чёрный мусорный мешок и скрестила руки на груди.
— Всё, хватит.
— Маш, я не могу…
— Можешь. Вставай, разбираем твой чемодан, стираем вещи, составляем список того, что нужно купить.
А потом ты расскажешь мне всё с самого начала, подробно, ничего не пропуская. И мы вместе придумаем, что делать дальше.
Настя хотела возразить, но посмотрела в глаза сестре — упрямые, решительные, так похожие на их мамины — и подчинилась.
Чемодан Рома собрал кое-как: платья вперемешку с нижним бельём, один туфель без пары, свитер с оторванным рукавом. На самом дне лежал старый ежедневник в потёртой кожаной обложке — Настя не помнила, как он туда попал.
— Это что? — Маша вытащила ежедневник, и из него посыпались бумаги, квадратные листки выцветших чеков. — Откуда это?
Настя подняла один из чеков. Строительный магазин «Петрович», газоблоки, арматура.
Дата — два года назад. Внизу — её подпись.
Она провела пальцем по выцветшим чернилам, и воспоминания нахлынули разом.
— Это для дачи, — сказала она медленно. — Я оплачивала материалы со своей карты. Рома говорил, что все его деньги уходят на развитие бизнеса, что это временно, что потом он всё вернёт.
Я не спорила, потому что верила ему.
— Сколько ты потратила?
Настя перебрала чеки. Их было много — несколько десятков, за полтора года.
— Тысяч семьсот. Может быть, восемьсот.
Я никогда не считала точно.
Маша присвистнула.
— А дача теперь на свекрови?
— Так сказал Рома. Якобы я сама подписала доверенность.
— Насть, — Маша посмотрела на неё в упор, — ты хоть понимаешь, что произошло? Тебя ограбили.
Собственный муж и его мамаша.
Настя понимала. Но это понимание было каким-то далёким, теоретическим — как статья в газете о чужом несчастье.
— Мне нужно съездить на дачу, — сказала она. — Там должны остаться документы. Рома хранил их в строительном вагончике, я видела папки.
— Зачем?
— Не знаю пока. Но я должна посмотреть своими глазами.
Маша помолчала.
— Хорошо. Но я еду с тобой.
— Маш, это в Истринском районе, два часа на электричке…
— Я сказала — еду с тобой. Точка.
В субботу утром они сели на электричку от Рижского вокзала. Март выдался тёплым, снега почти не осталось, только грязные сугробы доживали свой век в тени деревьев.
Солнце светило ярко, почти по-весеннему, и Настя смотрела в окно на проплывающие мимо дачные посёлки.
От станции до участка они добирались на такси. Водитель, пожилой мужчина с седыми усами, всю дорогу жаловался на дороги и цены на бензин, и это было странно успокаивающе — чужая, обычная жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что.
***
Недостроенный дом выглядел осиротевшим. Стены из серых газоблоков, пустые оконные проёмы, затянутые полиэтиленом, и никакой крыши — только деревянные балки, торчащие в небо.
Вокруг валялись штабеля стройматериалов, присыпанные опилками.
— Вы сюда столько денег вложили? — Маша окинула взглядом участок. — Это же почти готовый дом, только крышу доделать и внутреннюю отделку.
Настя кивнула.
— Рома говорил, что закончим к осени. Планировали переехать сюда на лето, завести собаку, может быть, даже ребёнка…
Она не договорила, потому что горло вдруг сжалось.
Строительный вагончик притулился у забора — синий, облупленный, с ржавой дверью. Настя дёрнула ручку, ожидая, что заперто, но дверь поддалась.
Внутри пахло сыростью и застарелым табачным дымом. На столе валялись пустые пивные банки, картонная коробка из-под пиццы и пластиковая папка с надписью «Документы».
— Он забыл её забрать, — сказала Настя, беря папку в руки.
— Или не ожидал, что ты сюда приедешь.
Настя села на колченогий табурет и открыла папку. Руки дрожали.
Договор купли-продажи участка — на её имя и имя мужа, как положено. Разрешение на строительство.
Акты выполненных работ с подписями прораба.
И — в самом низу, в мятом прозрачном файле — копия доверенности.
Настя вчитывалась в каждую строчку, шевеля губами, как в детстве, когда училась читать.
— Маш, посмотри сюда. Доверенность датирована августом позапрошлого года.
Срок действия — один год.
— И что?
— Срок истёк в августе прошлого года. А договор дарения, по которому дача перешла к свекрови… — Настя достала следующий документ, — датирован сентябрём.
Понимаешь? Через две недели после того, как доверенность перестала действовать.
Маша присела рядом, заглянула в бумаги.
— То есть Рома использовал недействительную доверенность, чтобы переписать дачу на мать?
— Именно. Он совершил подлог.
Надеялся, что регистратор не заметит разницу в датах, или что я никогда не стану проверять.
Настя достала телефон и сфотографировала каждую страницу. Потом собрала все документы обратно в папку и прижала её к груди.
— Мне нужен юрист, — сказала она. — Хороший юрист, специалист по семейным делам и недвижимости. И мне нужны оригиналы всех чеков, которые удастся восстановить.
— У меня есть знакомая, — Маша нахмурилась, вспоминая. — Ирина Сергеевна, она вела дело моей коллеги, когда та разводилась. Говорят, очень толковая тётка, мужиков-мошенников выводит на чистую воду за милую душу.
Настя убрала телефон в карман.
— Звони ей. Прямо сейчас.
Они вышли из вагончика, и Настя заперла дверь на навесной замок, который нашла в углу. Ключ положила в карман куртки.
Обратно ехали молча. Настя смотрела в окно на проплывающие мимо перелески и думала о том, что впервые за неделю чувствует что-то, кроме пустоты и боли.
Это было похоже на злость, но спокойную, сосредоточенную — не ту, которая сжигает изнутри, а ту, которая даёт силы действовать.
***
Адвокат Ирина Сергеевна принимала в небольшом офисе на Тимирязевской — две тесные комнаты на третьем этаже старого здания. На подоконнике стоял пыльный фикус, а на каждой горизонтальной поверхности громоздились папки с документами.
Самой Ирине Сергеевне было за пятьдесят: седые волосы, строгий пучок, очки на тонкой цепочке. Она пожала Насте руку коротко и крепко, усадила напротив себя и сказала:
— Рассказывайте. С самого начала, ничего не пропускайте.
Настя рассказала всё — про свадьбу пять лет назад, про дачу, про чеки и доверенность, про тот вечер, когда вернулась домой с праздничным ужином и застала мужа за упаковкой её вещей.
Ирина Сергеевна слушала молча, делая пометки в блокноте. Когда Настя закончила, адвокат долго изучала документы, которые та выложила на стол: фотографии из вагончика, выписку из банка, сохранившиеся чеки.
Потом сняла очки и посмотрела на Настю.
— Ваш муж совершил очень глупую ошибку. Он понадеялся на то, что вы не станете разбираться в бумагах и смиритесь с потерей.
Многие женщины так и делают — слишком больно, слишком сложно, слишком страшно идти против бывшего мужа. Он рассчитывал именно на это.
— И что теперь?
— Теперь у нас есть несколько вариантов. Первое: доверенность, которой он воспользовался, истекла за две недели до сделки.
Это означает, что договор дарения недействителен с момента подписания, потому что у вашего мужа не было полномочий распоряжаться вашей долей имущества.
— Моей долей?
— Дача строилась в браке, на совместные средства. Вы предоставили чеки на сумму около семисот тысяч рублей, это существенный финансовый вклад.
По закону, даже если участок был оформлен только на мужа, вы имеете право на половину, а с учётом ваших вложений — можно претендовать и на большую часть.
Настя почувствовала, как внутри разгорается что-то похожее на надежду, но тут же одёрнула себя. Она слишком хорошо помнила, как легко рушатся надежды.
— Что мне нужно сделать?
— Для начала подадим в Росреестр заявление о запрете любых сделок с этим объектом недвижимости без вашего личного участия. Это не позволит вашему мужу или его матери продать дачу третьему лицу, пока идёт разбирательство.
Затем я закажу независимую экспертизу документов — специалист определит, соответствует ли дата на договоре дарения реальному времени подписания. И параллельно подадим исковое заявление в суд.
— Сколько времени это займёт?
— Два-три месяца, если не будет осложнений. Но вот что важно, — Ирина Сергеевна наклонилась вперёд, — ваш муж заявил о крупных долгах.
Если кредиторы подадут на банкротство раньше, чем мы успеем зафиксировать ваши права, ситуация усложнится. Поэтому действовать нужно быстро.
— Я готова.
— И ещё одно. Пока идёт процесс, не вступайте с мужем в открытый конфликт.
Не звоните, не пишите гневных сообщений, не устраивайте сцен. Чем меньше он будет знать о ваших действиях, тем лучше для нас.
Настя кивнула.
— Поняла.
Она вышла из офиса с папкой документов и длинным списком инструкций. Голова гудела от юридических терминов — Росреестр, ЕГРН, виндикационный иск, — но внутри было спокойно.
Впервые за полторы недели она знала, что делать.
Заявление в Росреестр она подала в тот же день, через МФЦ на Дмитровской. Молоденькая девушка-оператор приняла документы, выдала расписку и сказала, что уведомление о регистрации придёт в течение пяти рабочих дней.
Настя поблагодарила и вышла на улицу. Солнце клонилось к закату, и небо над крышами домов окрасилось в розовые тона.
Она глубоко вдохнула весенний воздух и впервые за долгое время улыбнулась.
Через восемь дней позвонил Рома.
— Настя, — его голос звучал напряжённо, совсем не так, как в тот вечер, когда он выставлял её за дверь, — нам нужно встретиться и поговорить. Насчёт дачи возникли какие-то проблемы с документами, мама хотела её продать, а там какая-то блокировка.
Это ведь ты сделала, да?
Настя слушала, и губы сами собой растягивались в улыбке.
— Хочешь поговорить — приходи к моему адвокату. Адрес скину.
— К адвокату? Настя, зачем нам посредники, мы же взрослые люди, можем…
— До встречи, Рома.
Она отключилась, не дожидаясь ответа.
***
Кабинет Ирины Сергеевны был слишком тесен для четырёх человек. Алла Олеговна сразу заняла единственное удобное кресло у окна, положила сумку на колени и скрестила руки на груди.
Рома остался стоять у двери, переминаясь с ноги на ногу, — Настя впервые видела его таким неуверенным.
— Я не понимаю, зачем весь этот цирк, — начала свекровь, едва все расселись. — Мы пришли решить вопрос по-человечески, без судов и скандалов. Настенька, ты же разумная женщина, всегда была такой.
Дача оформлена на меня абсолютно законно, ты сама подписала доверенность, никто тебя не принуждал. Зачем эти глупости с Росреестром?
Ирина Сергеевна не подняла глаз от документов, которые перебирала.
— Алла Олеговна, вы абсолютно правы — Анастасия Павловна действительно подписала доверенность. Полтора года назад.
Срок её действия составлял один год и истёк двадцать пятого августа прошлого года.
— И что?
— А то, что договор дарения, по которому дача перешла в вашу собственность, датирован восьмым сентября. Через две недели после того, как доверенность превратилась в бумажку, не имеющую юридической силы.
Рома побледнел.
— Это какая-то ошибка, — сказал он быстро, слишком быстро. — Наверное, технический сбой при регистрации, неправильно внесли даты в систему. Такое случается, я слышал.
Ирина Сергеевна наконец посмотрела на него — спокойно, почти равнодушно.
— Роман Андреевич, я занимаюсь семейным правом двадцать три года. Пожалуйста, не оскорбляйте мой интеллект.
Она положила на стол несколько документов веером, как карты.
— Вот выписка из ЕГРН с уведомлением о приостановке любых действий с объектом недвижимости. Вот судебный запрет на отчуждение имущества до завершения разбирательства.
А вот, — она добавила ещё один документ, — заключение независимого эксперта-криминалиста, который исследовал копию договора дарения. Эксперт установил, что документ был подписан значительно позже даты, указанной в тексте.
Бумага, чернила, степень выцветания — всё это позволяет определить реальное время создания документа.
Алла Олеговна открыла рот, потом закрыла. Открыла снова.
— Это какая-то подстава, — сказала она наконец. — Рома, не молчи, скажи им!
— Мама, — Рома говорил тихо, не глядя ни на кого, — помолчи, пожалуйста.
— Что значит — помолчи? Это мой дом, мы строили его для семьи, а эта… эта женщина пытается отнять у нас…
— Мама! — Рома повысил голос, и Алла Олеговна осеклась. Впервые на памяти Насти сын так разговаривал с матерью.
Настя молча смотрела на людей, с которыми прожила пять лет. На мужа, который клялся ей в любви на свадьбе.
На свекровь, которая улыбалась за праздничным столом и называла её доченькой.
— Рома, — сказала она наконец, — ты выставил меня на улицу с одним чемоданом в день нашей годовщины. Сказал, что делаешь мне одолжение, что я должна быть благодарна.
Твоя мать назвала меня временным человеком, который пришёл и ушёл.
Она положила на стол стопку чеков — все, которые удалось найти и восстановить.
— Семьсот двадцать три тысячи рублей. Столько я потратила на строительство этой дачи.
Газоблоки, арматура, утеплитель, окна. Я оплачивала всё со своей карты, пока ты копил деньги на свой замечательный бизнес.
Ты брал и не возвращал, потому что мы же семья, зачем считаться между своими.
— Настя, я не хотел…
— Что ты не хотел, Рома? Не хотел воровать у собственной жены?
Не хотел подделывать документы? Не хотел выкидывать меня из дома, как ненужную мебель?
Алла Олеговна снова попыталась вмешаться:
— Послушай, Настя, мы можем договориться. Ты получишь компенсацию, деньгами, я продам дачу и отдам тебе часть…
— Вы продадите дачу? — Настя посмотрела на неё в упор. — Дачу, которую вы получили по поддельному договору, используя недействительную доверенность? И предлагаете мне взять деньги за молчание?
Ирина Сергеевна кашлянула.
— Позвольте, я уточню правовую ситуацию. У нас есть все основания для подачи заявления о возбуждении уголовного дела по статье сто пятьдесят девятой Уголовного кодекса — мошенничество.
Часть третья — мошенничество, совершённое с использованием служебного положения или в крупном размере. Санкция — до шести лет лишения свободы.
В комнате повисла тишина.
Рома стоял, вцепившись в спинку стула. Настя видела, как побелели костяшки его пальцев.
— Чего вы хотите? — спросил он наконец.
Ирина Сергеевна достала из ящика готовый документ — несколько листов убористого текста.
— Мировое соглашение. Дача полностью переходит в собственность моей клиентки.
Взамен она отказывается от претензий на остальное совместно нажитое имущество, включая долю в квартире, и отзывает заявление об уголовном преследовании.
— Это грабёж, — прошипела Алла Олеговна. — Это шантаж!
— Это юриспруденция, — поправила Ирина Сергеевна. — У вас есть выбор. Либо вы подписываете соглашение сегодня, либо дело уходит в суд, а копия материалов — в прокуратуру.
Думаю, кредиторы вашего сына тоже заинтересуются этой историей, им наверняка будет любопытно узнать, как он пытался спрятать активы от взыскания.
— Я подпишу, — сказал Рома.
— Ромочка!
— Мама, замолчи.
Он взял ручку и склонился над документом. Настя смотрела, как он выводит свою подпись — размашисто, нервно — и вспоминала, как эта же рука держала её за талию на свадьбе, как гладила по волосам, когда она болела, как подносила ей бокал с шампанским в новогоднюю ночь.
Алла Олеговна подписала молча, поджав губы и не глядя на текст.
— Копии вы получите по почте, — сказала Ирина Сергеевна, убирая документы в папку. — Всего доброго.
Рома и его мать вышли, не попрощавшись. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком.
Настя сидела неподвижно, глядя на стол, за которым только что решилась её судьба. Она должна была чувствовать триумф, или хотя бы облегчение, но внутри была только пустота — и странная, тихая печаль по всему, что могло быть и не случилось.
***
Оформление документов заняло ещё три недели. Настя ездила в МФЦ на Дмитровской, сидела в очередях, заверяла подписи у нотариуса, оплачивала госпошлины.
Маша ворчала, что сестра совсем перестала есть и спать, но каждый вечер оставляла на столе тарелку с ужином и кружку травяного чая.
— Ты похудела на размер, — сказала она однажды утром, глядя, как Настя застёгивает джинсы. — Это уже нездорово.
— Закончу с бумагами — отъемся.
— Обещаешь?
— Обещаю.
В середине апреля Настя получила выписку из ЕГРН. Она стояла в коридоре МФЦ, держа в руках листок бумаги с гербовой печатью, и читала строчки снова и снова.
Земельный участок и объект незавершённого строительства в Истринском районе Московской области. Правообладатель — Шестакова Анастасия Павловна.
Единоличная собственность.
Девушка за стойкой окликнула её:
— С вами всё в порядке?
— Да, — сказала Настя. — Да, всё хорошо. Впервые за долгое время — всё хорошо.
Она вышла на улицу, и апрельское солнце ударило ей в глаза. Было тепло, почти жарко, и на деревьях вдоль улицы уже набухали почки.
Рома больше не звонил, и Настя была этому рада. От общих знакомых она узнала, что его бизнес всё-таки обанкротился, кредиторы делят остатки имущества, а сам он перебрался к матери в Люберцы.
Алла Олеговна, по слухам, продала квартиру, чтобы хоть частично погасить долги сына.
Настю это не радовало и не огорчало. Она просто приняла к сведению, как принимают прогноз погоды на завтра.
Она уволилась с прежней работы — офис находился слишком близко к их бывшей квартире с Ромой, и случайная встреча была слишком вероятна. Нашла новое место в небольшой IT-компании на Соколе: зарплата меньше, зато коллектив молодой и никто не задаёт вопросов о семейном положении.
Маша предложила остаться у неё до осени, но Настя покачала головой.
— Спасибо тебе, Маш. За всё.
Но мне нужно собственное пространство. Дострою дачу и перееду туда, хотя бы на лето.
— Там же ещё работы невпроворот! Крыша, отделка, отопление…
— Разберусь. Найду бригаду, возьму кредит, если придётся.
Маша обняла её крепко-крепко.
— Ты справишься. Я знаю.
Настя обняла её в ответ и подумала, что да, пожалуй, справится. Она уже столько всего пережила за последние два месяца — развод, предательство, бумажную волокиту, юридические баталии.
После этого достроить крышу казалось не такой уж сложной задачей.
***
Конец апреля выдался по-летнему тёплым. Настя взяла отгул на работе и поехала на дачу — впервые с того дня, когда нашла документы в вагончике.
Участок встретил её буйством зелени. Трава пробивалась сквозь прошлогоднюю листву, на яблонях, посаженных ещё прежними хозяевами, набухали бутоны, а в кустах у забора заливались какие-то птицы.
Настя остановилась у калитки и достала из кармана куртки новый замок — блестящий, латунный, в упаковке. Три ключа на кольце.
Она сняла старый замок, тот, который вешала ещё с Ромой, и прикрутила новый. Провернула ключ — механизм щёлкнул мягко и уверенно.
Старый ключ она повертела в руках. Маленький, потёртый, с брелком в виде домика — Рома купил его на рынке в Истре, в тот самый день, когда они впервые приехали смотреть участок.
Она помнила, как он сказал: «На счастье». Как она засмеялась и поцеловала его в щёку.
Настя размахнулась и швырнула ключ в траву. Он исчез где-то между одуванчиками, и она не стала искать.
Она прошла по участку, осматривая владения. Недостроенный дом ждал её — серые стены, пустые окна, торчащие балки.
Впереди было много работы: найти бригаду, закупить материалы, проконтролировать каждый этап. Деньги закончатся быстро, и придётся брать кредит, считать каждую копейку, отказывать себе во всём.
Настя села на ступеньку вагончика и закрыла глаза. Весеннее солнце грело лицо, пахло свежей травой и сосновой смолой, и где-то далеко, за лесом, гудела электричка.
Ей исполнится тридцать один через месяц. Она будет праздновать здесь, на своём участке, среди недостроенных стен.
Позовёт Машу и, может быть, пару коллег с новой работы. Купит торт и свечи.
И впервые за долгое время загадает желание.
Настя открыла глаза и улыбнулась. Она была дома.
Муж забыл завершить вызов. Жена услышала его разговор с матерью и в тот же день подала на развод