Запах я почувствовала ещё с порога. Странный такой, приторно-сладкий, с лекарственной ноткой. Я сначала подумала, что у Тамары Петровны опять разболелась голова и она намазалась своей любимой китайской звёздочкой. Но нет, запах тянулся с кухни, из-за закрытой двери.
Было воскресное утро, девять часов. Дима ещё дрых без задних ног, накрывшись одеялом с головой. Я натянула халат и побрела на кухню, мечтая о чашке кофе. Но едва я открыла дверь, как поняла: кофе мне сегодня не светит.
Тамара Петровна стояла у плиты в своем неизменном ситцевом халате в цветочек. Перед ней на конфорке булькала кастрюлька, и оттуда валил пар. Свекровь помешивала деревянной ложкой кашу и довольно улыбалась. Увидев меня, она улыбнулась ещё шире. Слишком сладко, слишком фальшиво.
Проснулась, соня? Гости за стол садятся, а она дрыхнет, – проворковала она, но в голосе прорезались привычные ядовитые нотки. – Садись, раз уж встала. Я сегодня пшенную кашку сварила. С тыквой. Полезно для женского здоровья.
Я села за стол. Запах стал сильнее. Тыквой там и не пахло. Было что-то химическое, больничное. Я принюхалась, но виду не подала. Может, крупа старая, подумала я. Может, масло прогорклое.
Тамара Петровна суетилась у плиты, напевая себе под нос. Она была явно чем-то довольна. Прямо светилась вся. Это меня насторожило ещё больше. Обычно по утрам она ворчит, что мы молодые дармоеды, что квартиру снимать не хотим, что на её шее сидим. А тут прямо именинница.
В комнате за стеной загремело, послышались тяжёлые шаги, и на кухню ввалилась Алиса. Золовка была в пижаме, с взлохмаченными волосами и с кислой миной на лице. Она зевнула, даже не прикрыв рот, и плюхнулась на стул напротив меня.
Мам, чего так рано шумишь? – протянула она капризно. – Суббота же.
Кашку сварила, доченька. Садись, кушай. Тебе тоже полезно. А то худая какая-то стала, кожа да кости, – засуетилась свекровь вокруг дочери.
Я чуть не поперхнулась. Алиса была как раз тех самых форм, которые называются «тело в теле». Но для матери она всегда была худенькой и болезненной.
Тамара Петровна взяла две глубокие тарелки. В одну она положила большую порцию, прямо с горкой. В другую поменьше. Тарелку с горкой она поставила передо мной. Вторую, с меньшей порцией, перед Алисой.
– Ешьте, девоньки. Набирайтесь сил, – сказала она и села на своё место, подперев щеку рукой, явно собираясь наблюдать за процессом.
Я снова втянула носом воздух. От моей тарелки запах шёл сильнее. От Алисиной – почти обычный, молочный. Сердце ёкнуло. Да ну, бред, сказала я себе. Не может быть. Она же мать, в конце концов. Не будет же она травить родную дочь. А вот невестку…
Я посмотрела на Алису. Она ковырялась ложкой в своей тарелке, дуя на кашу. Свекровь смотрела на меня. Прямо впилась взглядом.
– Что сидишь? Ешь давай. Остынет, – поторопила она меня.
Я взяла ложку. Запах ударил в нос с новой силой. Точно аптека. Валерьянка? Или что-то другое, более тяжёлое. Руки похолодели. Я представила, как сейчас съем эту кашу, и меня вырубит прямо за столом. Или начнёт тошнить. Или случится что похуже.
Тамара Петровна не отводила взгляда. Алиса лениво жевала, уткнувшись в телефон.
– Лен, а ты чего не ешь? – вдруг спросила золовка, подняв на меня глаза. – Мама старалась, встала ни свет ни заря.
– Да я не голодная что-то, – выдавила я из себя.
– Не голодная она, – передразнила свекровь. – Вечно ты выдумываешь. Сидит, как неродная. Для тебя стараешься, а она нос воротит.
Она встала, взяла с хлебницы батон и поставила передо мной.
– Ешь с хлебушком. Вкусно же.
Я смотрела на тарелку. Решение пришло мгновенно. Спокойно, без паники. Я потянулась к хлебнице, чтобы взять кусок батона, и как бы невзначай зацепила рукой салфетницу. Та упала на стол, рассыпав бумажные салфетки.
– Ой, извините, – сказала я и наклонилась, чтобы собрать салфетки.
Свекровь, как я и рассчитывала, автоматически наклонилась следом, чтобы помочь. Её взгляд на секунду ушёл под стол.
Этой секунды мне хватило. Я выпрямилась, взяла свою тарелку и тарелку Алисы и быстро, но аккуратно поменяла их местами. Та, что с горкой, теперь стояла перед золовкой, а та, что с меньшей порцией, передо мной.
Алиса даже не заметила. Она листала ленту в телефоне и что-то жевала.
Свекровь выпрямилась, собрала салфетки обратно в салфетницу и водрузила её на место.
– Вечно у тебя всё из рук валится, Лена. Неуклюжая ты какая-то, – проворчала она и снова уставилась на стол.
Я взяла ложку и сделала вид, что ем. На самом деле я лишь пригубила кашу с краю, делая вид, что жую. Вкус был обычный, пшенный. Без всяких примесей. Алиса тем временем уплетала свою порцию за обе щёки.
– Вкусно, мам, – промычала она с набитым ртом. – Давно ты такую не варила.
– Ешь, доченька, ешь, – ласково ответила свекровь, но я заметила, как дёрнулся её глаз. Она смотрела на тарелку Алисы, потом перевела взгляд на меня, на мою почти полную тарелку. В её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность.
– А ты чего ковыряешь? – спросила она меня резко. – Не нравится?
– Вкусно, Тамара Петровна. Просто горячо, – спокойно ответила я и отодвинул тарелку чуть в сторону. – Пусть остынет.
Алиса доела свою порцию и отодвинула пустую тарелку.
– Налей чаю, мам.
Свекровь встала, взяла чайник. Она была явно выбита из колеи. Всё пошло не по её плану, и она не понимала, почему. Я сидела с каменным лицом, изредка поднося ложку ко рту и незаметно высыпая кашу обратно в тарелку, прикрывая её куском хлеба.
Прошло минут пять. Алиса пила чай с баранками и смотрела телевизор, который висел на стене кухни. Я делала вид, что пью чай. Свекровь молча мыла посуду, то и дело бросая на меня недовольные взгляды.
А потом Алиса побледнела.
Сначала я подумала, что мне показалось. Но нет. Её лицо из розового стало серым, потом белым, как мел. Она отставила чашку и схватилась за живот.
– Мам… – сказала она тихо. – Мам, мне что-то плохо.
Свекровь резко обернулась.
– Что значит плохо? – спросила она, но в её голосе был не страх за дочь, а какая-то дикая, животная паника.
– Живот… режет… – Алиса согнулась пополам. – Крутит… Ой, мамочки…
Я сидела неподвижно, сжимая в кулаке край скатерти. Внутри всё похолодело. Значит, не показалось. Значит, правда. Она что-то подсыпала. Мне. А получила Алиса.
– Может, съела что-то не то? – спросила я спокойным голосом. – Каша, наверное, несвежая была.
– Замолчи! – заорала на меня свекровь. – Ты… это ты… ты что-то сделала!
Алису вырвало прямо на стол. Жёлтой пеной. Она захрипела и сползла со стула на пол, скрючившись в позу эмбриона.
– Скорую! – закричала я. – Вызывайте скорую!
Я вскочила и побежала в комнату будить Диму.
– Дима! Вставай! Там Алисе плохо!
Дима спросонья ничего не понимал, натягивал джинсы и матерился. А с кухни уже доносились душераздирающие крики свекрови и хрипы Алисы.
Я стояла в коридоре и смотрела на эту картину. Сердце колотилось где-то в горле. Я только что, своими руками, отправила эту кашу человеку. Но если бы я этого не сделала, сейчас на полу лежала бы я.
И кто бы меня пожалел?
Димка выскочил в коридор, на ходу застегивая джинсы. Лицо у него было спросонья опухшее, глаза красные.
– Что случилось? Кому плохо? – заорал он, увидев меня.
– Алисе. На кухне, – я кивнула в сторону двери, откуда доносились крики свекрови.
Дима рванул на кухню. Я пошла за ним, но медленно, будто ноги налились свинцом. В голове стучала одна мысль: что она подсыпала? Если Алиса сейчас умрет, я соучастница. Но если бы я не поменяла тарелки, на её месте была бы я. И кто бы тогда вызывал скорую? Тамара Петровна? Как же.
На кухне творился ад. Алиса лежала на боку на полу, её выворачивало прямо на линолеум. Свекровь сидела рядом на корточках и трясущимися руками прижимала ко лбу дочери мокрое полотенце.
– Доченька, доченька, что с тобой? – причитала она. – Сейчас, сейчас доктор приедет, ты потерпи.
Дима застыл в дверях, глядя на сестру.
– Мама, что она съела? – спросил он глухо.
– Да ничего особенного! Кашу пшенную! Я сама варила! – закричала свекровь и вдруг резко обернулась ко мне. В её глазах горела такая ненависть, что я невольно сделала шаг назад. – Это она! Это Ленка что-то подсыпала! Я знаю! Она всегда Алиску ненавидела!
– Тамара Петровна, вы сами варили кашу, сами накладывали. Я даже близко к плите не подходила, – сказала я как можно спокойнее. – И ели мы все из одной кастрюли. Я тоже ела. И со мной всё в порядке.
Свекровь открыла рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент Алису снова вывернуло, и она захрипела. Дышала она с трудом, с каким-то свистом.
Дима подскочил к сестре, попытался приподнять её голову.
– Алиска, Алиса, ты меня слышишь? – он похлопал её по щекам. – Не отключайся, слышишь? Скорая уже едет.
Я стояла у стола и смотрела на тарелки. Моя, почти полная, стояла на месте. Я незаметно сдвинула её ближе к краю, чтобы не привлекать внимания. Алисина тарелка была пуста, только ложка валялась рядом. Я перевела взгляд на кастрюлю на плите. Там еще оставалась каша. Если приедут врачи и спросят, надо будет указать на кастрюлю.
Внизу уже взвыла сирена. Скорая приехала быстро, минут через семь-восемь, хотя время тянулось бесконечно. В подъезде застучали шаги, и в дверь позвонили.
Я пошла открывать. На пороге стояли двое: мужчина и женщина в синих куртках, с чемоданчиками.
– Где больная? – спросила женщина-врач, на ходу снимая перчатки.
– На кухне, проходите.
Врачи прошли в кухню. Толпа расступилась. Женщина присела рядом с Алисой, пощупала пульс, заглянула в зрачки.
– Давно это началось? – спросила она.
– Минут двадцать назад, – ответила я.
– Что ела?
– Кашу пшенную, – встряла свекровь. – Я сама варила, всё свежее!
Врач не обратила на неё внимания. Она достала фонендоскоп, послушала дыхание.
– Вызывайте реанимационную бригаду, – сказала она напарнику. – У неё отёк Квинке развивается, дыхание нарушено. И давление падает.
Мужчина-фельдшер тут же вышел с рацией в коридор. А женщина достала шприц и начала ставить укол прямо через одежду, задирая Алисину футболку.
– Что вы ей колете? – заверещала свекровь.
– Адреналин. У неё аллергическая реакция. Или отравление. Что именно она съела, помимо каши?
– Больше ничего, – сказал Дима. – Мы только проснулись, она только завтракать села.
Врач мельком взглянула на стол, на тарелки, на кастрюлю.
– Кашу не выбрасывайте. Мы заберём образцы. Скорее всего, там какой-то аллерген. Или медикаменты. – Она повернулась ко мне: – Вы тоже ели эту кашу?
Я на секунду замялась.
– Да, но я не доела, – я кивнула на свою тарелку. – Мне показалось, у неё запах странный. Лекарствами пахло.
Свекровь побелела. Она стояла у стены, вцепившись в край раковины.
– Ничем не пахло! Обычная каша! – закричала она. – Ленка врет! Она всегда врет!
Врач посмотрела на неё внимательно, потом на меня, потом снова на корчащуюся Алису.
– Бригада едет, – сказал фельдшер, вернувшись в кухню. – Через пять минут будут.
Вскоре приехала реанимация. Занесли носилки, переложили Алису. Она была уже почти без сознания, только хрипела и вздрагивала. Врачи быстро общались между собой, ставили капельницу, меряли давление. Свекровь пыталась пробиться к дочери, но её оттеснили.
– Вы родственники? – спросил один из реаниматологов, высокий мужчина с уставшими глазами. – Кто будет сопровождать?
– Я! – выкрикнула свекровь. – Я мать!
– Поехали. Остальные пусть остаются. Мы сообщим, куда везем.
Их как ветром сдуло. Захлопали двери, стих топот ног на лестнице. В коридоре повисла тишина. Только где-то наверху хлопнула дверь соседей.
Я стояла в прихожей, прислонившись к стене. Дима сел на тумбочку для обуви и закрыл лицо руками.
– Господи, господи, – бормотал он. – Что это было?
Свекровь вдруг выскочила из кухни и бросилась на меня с кулаками.
– Тварь! Это ты! Ты ей что-то подсыпала! Я знаю! Ты хотела её убить!
Она замахнулась, но я увернулась, и её кулак пришёлся в стену. Дима вскочил и перехватил мать за плечи.
– Мама, прекрати! Ты чего?
– Отпусти! Она ведьма! Она Алиску чуть не угробила!
– Я не подсыпала, – сказала я громко и чётко. – Это ваша каша. Вы её варили. Вы накладывали. Я вообще на кухню зашла, когда всё уже было готово. Спросите у соседей, они могли слышать, как вы гремели с утра пораньше.
Свекровь задыхалась от злости, её трясло. Дима держал её, не давая броситься на меня снова.
– Лена права, мама. Ты сама готовила, – сказал он. – Успокойся. Сейчас главное, чтобы Алиса выкарабкалась.
Свекровь вдруг обмякла, сползла по стене и завыла в голос. Дима остался с ней, а я ушла в комнату.
Я села на кровать и уставилась в одну точку. Руки дрожали. Я полезла в карман халата и достала телефон. Диктофон был включён всё это время. Я нажала на стоп и пересохранила запись. Мало ли что.
Через полчаса позвонили из больницы. Сказали, что состояние тяжёлое, но стабильное. Алису откачали, перевели в реанимацию. Сказали, что подозревают отравление неизвестным веществом. Завтра приедут полицейские, будут опрашивать.
Свекровь сидела на кухне, обхватив голову руками. Дима курил на балконе, хотя обычно не курил. Я подошла к плите и посмотрела на кастрюлю с остатками каши. Потом взяла телефон и сфотографировала её. На всякий случай.
Ночью я не спала. Лежала и слушала, как за стеной всхлипывает свекровь. Димка ворочался рядом, тоже не спал. Наверное, думал о том же, о чём и я: что могло быть в этой каше.
А утром пришли полицейские.
Утром в дверь позвонили ровно в десять. Я уже не спала, варила кофе на кухне, когда Дима пошёл открывать. Свекровь всё ещё сидела в своей комнате, закрывшись. Всю ночь я слышала, как она ходила, скрипела половицами, открывала и закрывала дверцы шкафа. Будто что-то искала. Или прятала.
В прихожей раздались голоса. Я вышла из кухни и увидела двух мужчин в форме и молодую женщину в штатском, с папкой в руках. Женщина представилась следователем, майор юстиции. Фамилию я не запомнила, только лицо – уставшее, с мешками под глазами, но взгляд цепкий, колючий.
– Гражданка Смирнова Тамара Петровна здесь проживает? – спросила следователь, оглядывая прихожую.
– Здесь, – кивнул Дима. – Проходите.
Следователь прошла на кухню, за ней зашли полицейские. Я осталась в коридоре, но дверь была открыта, и я слышала каждое слово.
– Где хозяйка?
Дима пошёл за матерью. Минуты через три свекровь вышла. Вид у неё был ужасный: волосы растрёпаны, лицо серое, под глазами чёрные круги. Она села на табуретку и уставилась в стол, не глядя на следователя.
– Тамара Петровна, мы проводим проверку по факту отравления вашей дочери, Смирновой Алисы Дмитриевны. Нам нужно задать вам несколько вопросов, – начала следователь, раскрывая папку.
– Спрашивайте, – глухо ответила свекровь.
– Что именно ела ваша дочь перед тем, как ей стало плохо?
– Кашу. Пшенную кашу с тыквой. Я сама готовила.
– Из каких продуктов готовили?
– Из обычных. Пшено в магазине покупала, тыква своя, с дачи, молоко из пакета.
– Кто ещё ел эту кашу?
– Все. Я, Ленка, Димка… Димка, правда, не ел, он спал. А Ленка ела. И Алиса.
– Вы ели? – следователь подняла глаза на свекровь.
– Я? Нет. Я не люблю пшённую. Я им сварила, а сама чай пила.
Я усмехнулась про себя. Интересно, почему она не сказала об этом вчера, когда врачи спрашивали?
– Значит, из членов семьи кашу ели только двое: ваша дочь и невестка? – уточнила следователь.
– Да, – кивнула свекровь.
– И невестка чувствует себя нормально?
Свекровь дёрнулась, как от удара током. Она резко подняла голову и уставилась на следователя бешеными глазами.
– А вы у неё спросите! Это она всё подстроила! Она всегда Алиску ненавидела, завидовала ей! Это она что-то в кашу подсыпала!
Следователь даже бровью не повела.
– Тамара Петровна, вы только что сказали, что готовили кашу сами. Невестка к плите не подходила. Как она могла что-то подсыпать?
Свекровь открыла рот и закрыла. Она заметалась взглядом по кухне, будто ища спасения.
– Не знаю. Может, она заранее что-то подложила. В крупу. Или в молоко.
– Вы храните крупу в открытом доступе?
– В шкафу. На кухне.
– Кто имеет доступ к шкафу?
– Все. Мы же семья.
Следователь сделала пометку в блокноте и повернулась ко мне, стоящей в дверях.
– Вы Лена? Проходите, присаживайтесь. У меня тоже есть к вам вопросы.
Я вошла на кухню и села напротив свекрови. Та смотрела на меня с такой ненавистью, что, казалось, ещё минута – и она вцепится мне в лицо.
– Лена, расскажите, как всё было. Только по факту, без эмоций.
Я глубоко вздохнула. Говорить нужно было осторожно. Правду, но не всю. Ту часть правды, которая меня не утопит.
– Я проснулась около девяти утра. Запах каши почувствовала ещё в коридоре. Зашла на кухню, Тамара Петровна уже варила. Я села за стол. Потом пришла Алиса. Тамара Петровна разложила кашу по тарелкам. Мне положила побольше, Алисе поменьше.
– Почему побольше? – перебила следователь.
– Сказала, что мне нужно поправляться, – ответила я. – Я ела, но не до конца. Мне показался запах странным. Лекарственным. Я подумала, что, может, крупа испорчена.
– Вы сказали об этом кому-то?
– Нет. Я не была уверена. Решила, что показалось.
– Алиса ела?
– Да. Она съела всю порцию. Минут через пять-семь ей стало плохо. Началась рвота, потом она потеряла сознание. Мы вызвали скорую.
Следователь посмотрела на полицейских.
– Изъяли остатки каши?
– Так точно. Вчера вечером приезжала следственно-оперативная группа, забрали кастрюлю и тарелки, – ответил один из мужчин.
– Хорошо. – Следователь снова повернулась ко мне. – Лена, у вас есть предположения, что могло попасть в кашу?
Я посмотрела на свекровь. Та сидела ни жива ни мертва. Её руки, лежащие на столе, мелко дрожали.
– Нет. Но запах был очень специфический. Сладковатый, больничный. Если бы я раньше с таким сталкивалась, я бы сказала.
Следователь кивнула и захлопнула папку.
– Хорошо. Мы проведём экспертизу изъятых продуктов. По её результатам будем решать вопрос о возбуждении уголовного дела. Пока все остаётесь в статусе свидетелей. Никуда не уезжайте, будьте на связи.
Она встала. Полицейские тоже поднялись. Следователь уже в дверях обернулась и добавила:
– Да, чуть не забыла. Ваша дочь пришла в себя. Состояние средней тяжести, переведена в обычную палату. Можете навестить её сегодня после двух.
Свекровь вскочила, как ужаленная.
– Можно? Я сейчас поеду!
– Езжайте. Но имейте в виду, мы её тоже опросим, как только врач разрешит.
Они ушли. Дверь захлопнулась. Я осталась стоять в прихожей, а свекровь заметалась по комнатам, собираясь в больницу. Дима вышел с балкона, где прятался всё это время.
– Мать, я с тобой поеду, – сказал он.
– Не надо, – отрезала она. – Сама.
Она оделась, схватила сумку и вылетела из квартиры, даже не попрощавшись. Когда дверь за ней закрылась, Дима повернулся ко мне.
– Лен, что происходит? Ты правда думаешь, что она могла?
Я посмотрела на него долгим взглядом.
– Дима, я ничего не думаю. Я просто знаю, что каша пахла лекарством. И что твоя мать не стала её есть, хотя сварила целую кастрюлю. И что она с самого утра была странно довольной. А когда Алисе стало плохо, она запаниковала так, будто ждала этого, но не от той тарелки.
Дима побледнел.
– Ты хочешь сказать, что она… Алиске? Своей дочери?
– Я хочу сказать, что эта каша предназначалась мне. Я просто успела поменять тарелки.
Дима смотрел на меня и молчал. Долго. Потом сел на корточки прямо посреди коридора и закрыл лицо руками. Он не плакал, но плечи его вздрагивали.
– Прости, – прошептал он. – Прости меня, Лена. Я знал, что она тебя не любит. Но чтобы так…
Я подошла и положила руку ему на голову.
– Вставай. Нам сейчас нельзя раскисать. Если экспертиза покажет, что в каше было что-то серьёзное, начнутся настоящие проблемы. И твоя мать пойдёт под суд.
– А если покажет? – спросил он, поднимая на меня глаза.
– Тогда решать тебе. Будешь ты её покрывать или нет.
Мы просидели в коридоре молча ещё с полчаса. А потом зазвонил телефон. Дима посмотрел на экран.
– Мать звонит.
– Бери.
Он взял трубку. Сначала слушал, потом лицо его вытянулось.
– Что? Когда? Прямо сейчас? Хорошо, мы едем.
Он нажал отбой и посмотрел на меня.
– Это не мать. Это из больницы звонили, с её телефона. Мать там устроила скандал, набросилась на Алиску с криками, та вызвала охрану. Сейчас мать в отделении полиции при больнице, Алиса отказывается с ней разговаривать. Нас просят приехать и забрать мать, пока её не арестовали.
Я усмехнулась.
– Ну что ж. Поехали. Весёлый день начинается.
Мы оделись и вышли. По дороге я думала об одном: успела ли свекровь избавиться от улик? И что покажет экспертиза? И главное – что теперь будет с нашей семьёй, от которой и так уже почти ничего не осталось.
В больницу мы доехали быстро, Дима гнал так, что я пару раз вжималась в сиденье. У входа в приёмный покой нас уже ждал полицейский, молодой парень с уставшим лицом и планшетом в руках.
– Смирновы? – спросил он, оглядывая нас.
– Да, – ответил Дима.
– Проходите. Ваша мать в ординаторской, её там успокаивают. А дочь в палате, но она отказывается давать показания, пока не поговорит с вами. С невесткой, – он кивнул на меня.
Я удивилась. Алиса хочет говорить со мной? С той, кого всегда терпеть не могла? Что-то здесь не сходилось.
Мы прошли по длинному больничному коридору, пахнущему хлоркой и лекарствами. У палаты номер двенадцать стоял ещё один полицейский. Он посторонился, пропуская нас.
– Заходите. Только недолго, больной нужен покой.
Мы вошли. Палата была маленькая, на двоих, но вторая кровать пустовала. Алиса лежала у окна, бледная, с капельницей в руке. Увидев нас, она попыталась приподняться, но тут же обессиленно упала обратно на подушку.
– Пришли, – прошептала она. Голос был слабый, сиплый.
– Алиса, как ты? – Дима подошёл к кровати, взял сестру за руку.
– Нормально. Жива пока, – она криво усмехнулась и перевела взгляд на меня. – Садись, Лена. Разговор есть.
Я села на стул рядом с кроватью. Дима остался стоять, переминаясь с ноги на ногу.
– Врачи сказали, что в каше было сильное успокоительное, – начала Алиса без предисловий. – Клофелин или что-то похожее. В большой дозе могло остановить сердце.
Я молчала. Алиса смотрела на меня в упор.
– Я знаю, что это ты поменяла тарелки, – сказала она вдруг.
У меня внутри всё похолодело. Дима дёрнулся, открыл рот, но Алиса жестом остановила его.
– Не перебивай. Я не слепая. Я видела краем глаза, когда ты наклонилась за салфетками. Сначала не поняла, а потом, когда уже в реанимации очнулась, сложила два и два. Мать положила тебе полную тарелку, а мне пустую. А после того, как ты уронила салфетницу, у меня вдруг оказалась полная. Я сначала думала, что ошиблась, что мне показалось. А потом вспомнила запах. Ты сказала врачам, что от каши пахло лекарством. Я тоже этот запах почувствовала, но уже когда ела. Думала, показалось.
– Алиса, – начала я.
– Помолчи, – перебила она. – Я не для того это говорю, чтобы тебя обвинить. Я для того, чтобы ты знала: ты спасла мне жизнь. Если бы тарелки не поменяла, эта доза досталась бы тебе. И, судя по тому, как мне было плохо, ты бы сейчас тут не сидела. Ты бы в морге была.
Дима побелел как стена. Он опустился на соседнюю койку, не в силах стоять.
– Алиска, ты понимаешь, что говоришь? – прошептал он.
– Понимаю, – жёстко ответила она. – Мать хотела убрать Ленку. Не убить, может быть, но убрать надолго. Чтобы ты, Димка, наконец одумался и развёлся с ней. Чтобы мы опять стали семьёй, как раньше. Только она не учла одного: Ленка оказалась умнее.
Я смотрела на Алису и не узнавала её. Обычно капризная, избалованная, вечно недовольная, сейчас она говорила спокойно и жёстко, как прокурор.
– Откуда ты знаешь про клофелин? – спросила я.
– Врачи сказали. Спросили, есть ли у матери такие таблетки. Я вспомнила, что она пила какие-то от давления, сильные. Ей их невропатолог выписывал. Она жаловалась на бессонницу и тревогу. А ещё я вспомнила, что в последнее время она стала странная. Забывчивая, агрессивная. Могла на ровном месте раскричаться, а через пять минут не помнить, из-за чего кричала.
– Это не оправдание, – тихо сказала я.
– Я и не оправдываю, – Алиса прикрыла глаза. – Я хочу, чтобы ты знала: я на твоей стороне. Заявление в полицию я написала. На мать.
Дима вскочил.
– Ты что, с ума сошла? Она же наша мать!
– А ты бы хотел, чтобы она в следующий раз отравила твою жену? Или тебя? Или моих будущих детей? – Алиса повысила голос и закашлялась. – Она больна, Димка. Её лечить надо. А не прикрывать.
В палату заглянула медсестра.
– Граждане, заканчивайте. Больной волноваться нельзя.
– Ещё минуту, – попросила Алиса. Медсестра недовольно поджала губы, но дверь прикрыла.
Алиса протянула мне руку. Я взяла её. Ладонь у неё была горячая и сухая.
– Лен, я перед тобой тоже виновата. Я много лет тебя задевала, подкалывала, наговаривала матери. Думала, что ты чужая, что нам без тебя лучше. А теперь лежу здесь и думаю: если бы не ты, я бы сейчас не лежала, а лежала в другом месте. На столе в морге. Потому что мать, когда целится, бьёт наверняка. Спасибо тебе.
Я сжала её руку.
– Выздоравливай. Поговорим потом.
Мы вышли из палаты. В коридоре нас уже ждали. Полицейский проводил нас в ординаторскую, где сидела свекровь. Увидев нас, она вскочила и бросилась к Диме.
– Сынок! Сынок, забери меня отсюда! Они меня держат, как преступницу! Я ничего не делала! Это она! – она ткнула в меня пальцем. – Она всё подстроила, она Алиску отравила!
Дима отдёрнул руку и посмотрел на мать так, будто видел в первый раз.
– Мама, замолчи. Алиса уже дала показания. Она всё рассказала.
Свекровь замерла. Её лицо вытянулось, потом дёрнулось, и она вдруг засмеялась. Странно, нехорошо.
– Алиска? Предательница? Ну конечно, вы сговорились! Вы все сговорились против меня! – она заметалась по комнате. – Я для них жизнь положила, а они! Неблагодарные твари!
В ординаторской было ещё двое: женщина в белом халате, заведующая отделением, и тот самый следователь, майор юстиции, которая приходила утром. Она сидела в углу и спокойно наблюдала за истерикой свекрови.
– Тамара Петровна, успокойтесь, – сказала она. – Садитесь. Нам нужно закончить разговор.
– Не сяду! Вы меня посадить хотите! Не выйдет! У меня адвокат будет! Я вас всех засужу!
Следователь вздохнула и кивнула полицейскому. Тот подошёл к свекрови и мягко, но настойчиво усадил её на стул.
– Тамара Петровна, в вашей квартире проведён обыск. В вашей тумбочке найден пузырёк с клофелином. Назначение выписано на ваше имя. Отпечатки пальцев на пузырьке только ваши. В каше, которую изъяли из кастрюли, обнаружены следы этого же препарата. Что вы можете сказать по этому поводу?
Свекровь смотрела на следователя остановившимся взглядом. Она молчала. Долго. Потом вдруг обмякла, сгорбилась и заплакала. Тихо, беззвучно, слёзы текли по щекам и капали на больничный халат, который ей выдали вместо одежды.
– Я не хотела убивать, – прошептала она. – Я просто хотела, чтобы она поспала. Чтобы уехала от нас. Чтобы Дима наконец одумался. Она чужая, она не наша. Она портит тебе жизнь, Димка.
Дима стоял как каменный. Я взяла его за руку. Он не ответил, но и не отдёрнул.
– Тамара Петровна, вам придётся проехать с нами, – сказала следователь. – Для дальнейших разбирательств. Ваши показания будут учтены.
Свекровь подняла на сына заплаканные глаза.
– Дима, прости меня. Я для вас старалась. Ты же мой сын. Я тебя люблю.
Дима молчал. Потом развернулся и вышел из ординаторской, увлекая меня за собой. Мы шли по коридору, не оглядываясь. Сзади слышались голоса, шаги, но я не разбирала слов.
На улице уже стемнело. Горели фонари, моросил мелкий дождь. Дима остановился у крыльца, достал сигарету, хотя не курил уже года два, и закурил трясущимися руками.
– Что теперь будет? – спросил он.
– Не знаю, – честно ответила я. – Суд, наверное. Экспертиза психического состояния. Если признают невменяемой, отправят на лечение. Если нет – посадят.
– Это же мать, Лена. Как я её посажу?
Я посмотрела на него долгим взглядом.
– А как ты будешь жить с ней дальше, зная, что она пыталась меня убить? И чуть не убила твою сестру?
Дима затянулся, выдохнул дым в темноту.
– Я не знаю. Я вообще ничего не знаю.
– Поехали домой, – сказала я. – Завтра будет новый день. Разберёмся.
Мы сели в машину и поехали. Всю дорогу молчали. Дома нас ждала пустая квартира. Свекровь больше не вернётся сюда. По крайней мере, сегодня.
Я прошла на кухню, включила свет и замерла. На столе, там, где утром стояли тарелки с кашей, теперь лежал пузырёк с таблетками. Маленький, коричневого стекла. Я точно знала, что утром его здесь не было. И во время обыска его забрали.
Я подошла ближе. Рядом с пузырьком лежала записка, написанная кривым старческим почерком свекрови:
«Простите меня, девочки. Я не хотела как хуже. Я хотела как лучше. Своим умом дошла, дура старая. Не держите зла. Я сама всё решу».
У меня похолодели руки. Я схватила телефон и набрала Диму, который ещё не вошёл в квартиру – задержался в машине.
– Дима, быстро иди сюда! – закричала я в трубку.
Через минуту он вбежал на кухню. Я протянула ему записку. Он прочитал, побледнел и выбежал в коридор, набирая номер полиции.
А я осталась стоять, глядя на пузырёк. В голове билась одна мысль: что она решила? И успела ли уже это сделать?
Остаток ночи мы провели в коридорах. Сначала звонили в полицию, потом приехал наряд, потом мы писали объяснительные, потом нас отправили ждать. Дима метался по квартире, как зверь в клетке, то садился, то вскакивал, то снова хватался за телефон. Я сидела на кухне и смотрела на пустой стол. Пузырёк и записку забрали полицейские как вещественные доказательства.
Под утро позвонили. Я схватила трубку быстрее, чем Дима успел пошевелиться.
– Смирнова Лена? – спросил мужской голос.
– Да.
– Говорят из дежурной части. Вашу свекровь нашли. Жива.
Я выдохнула. Дима вырвал у меня телефон и прижал к уху.
– Где она? Что с ней? Мы можем приехать?
Я слушала его ответы, пытаясь понять по обрывкам фраз, что случилось. Дима кивал, мычал, потом нажал отбой и посмотрел на меня.
– Её нашли в парке, на скамейке. Пустую пачку от снотворного рядом нашли. Она успела выпить таблетки, но немного. Замёрзла, потеряла сознание. Прохожие вызвали скорую. Сейчас в той же больнице, где Алиса. Откачали. В сознании, но говорить отказывается.
– Поехали, – сказала я.
В больницу мы приехали к восьми утра. Нас уже ждали. Провели в отдельную палату на первом этаже, возле двери сидел полицейский. Увидев нас, он кивнул и посторонился.
Свекровь лежала на койке, привязанная ремнями. Увидев нас, она дёрнулась, но ремни не пустили.
– Зачем? – прохрипела она. – Зачем приехали? Я не хочу вас видеть.
Дима подошёл к кровати и сел на стул. Я осталась стоять у двери.
– Мама, зачем ты это сделала? – спросил он тихо.
Свекровь отвернулась к стене.
– А зачем мне жить? Вы все против меня. Алиска предала, ты на её стороне, эта… – она мотнула головой в мою сторону, – змея подколодная. Я одна. Никому не нужна.
– Ты пыталась убить человека, – сказал Дима. – Ты чуть не убила мою жену. И чуть не убила свою дочь.
– Я не хотела Алиску, – вдруг закричала свекровь, задёргавшись в ремнях. – Я для неё старалась! Чтобы она избавилась от этой… Чтобы ты, сынок, наконец нормальную женщину нашёл! Алиска мне потом спасибо сказала бы!
– Какую нормальную? – в голосе Димы зазвенела сталь. – Лена – моя жена. Я её люблю. И если бы не она, Алиски бы уже не было в живых. Ты это понимаешь?
Свекровь замерла.
– Что значит – не было бы?
– А то и значит, – Дима повысил голос. – Если бы Лена не поменяла тарелки, эта доза досталась бы ей. А Алиска съела бы обычную кашу и была бы жива-здорова. Ты хотела убить невестку, а чуть не убила дочь. И только благодаря Лене Алиса сейчас жива.
Свекровь смотрела на сына расширенными глазами. Потом перевела взгляд на меня. Впервые в её глазах я увидела не ненависть, а что-то другое. Растерянность? Страх?
– Ты поменяла? – спросила она тихо. – Это ты?
– Я, – ответила я спокойно. – Когда вы наклонились за салфетками.
Свекровь закрыла глаза. По щекам потекли слёзы. Она лежала молча, только слёзы капали на подушку. Долго. Минуту, две, пять.
– Простите, – прошептала она наконец. – Девочки, простите. Я дура старая. Я не знала, что творю. Мне казалось, я всё правильно делаю.
– Мама, – Дима взял её за руку. – Ты больна. Тебе нужно лечиться. Мы поможем. Но жить вместе, как раньше, больше не получится. Ты понимаешь?
Свекровь кивнула, не открывая глаз.
– Понимаю. Я всё понимаю.
В палату вошла женщина в белом халате, пожилая, с добрым лицом.
– Я врач-психиатр, – представилась она. – Нам нужно провести обследование. Родственники, выйдите, пожалуйста.
Мы вышли в коридор. Дима прислонился к стене и закрыл глаза.
– Что теперь? – спросил он.
– Теперь будет суд, – ответила я. – И экспертиза. Если признают невменяемой, отправят на принудительное лечение. Если нет – посадят.
– А если посадят, я её навещать буду?
– Решать тебе. Только подумай сначала, захочет ли она тебя видеть после того, как ты выбрал меня.
Дима промолчал.
Мы поднялись на этаж к Алисе. Она уже сидела в кровати, пила чай и смотрела телевизор. Увидев нас, отставила кружку.
– Ну что? Нашли? – спросила она.
– Да. В парке. Откачали, – ответил Дима.
Алиса вздохнула и откинулась на подушку.
– Дура мать. Совсем с катушек съехала. Я, когда узнала, что она натворила, сначала думала – убью. Потом поняла: она не со зла. Она больная. Ей лечиться надо.
– А ты как? – спросила я.
– Я ничего. Врачи говорят, через неделю выпишут. Если анализы будут хорошие. – Алиса посмотрела на меня долгим взглядом. – Лен, я тут думала. Ты ведь могла меня не прощать. Могла радоваться, что я мучаюсь. А ты меня спасла. Зачем?
Я села на край её кровати.
– Потому что я человек, Алиса. И потому что ты – сестра моего мужа. Пусть мы не ладили, но желать тебе смерти я не желала никогда. И никому не пожелаю.
Алиса вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Я обняла её, и она разрыдалась у меня на плече, как маленькая.
– Прости меня, Леночка, – шептала она сквозь слёзы. – Прости за всё. За годы издевательств, за подколы, за то, что мать натравливала. Я дура была. Я теперь по-другому жить хочу.
– Живи, – сказала я. – Я не против.
Дима стоял в стороне и смотрел на нас. В глазах у него стояли слёзы, но он сдерживался.
В палату заглянула медсестра.
– Смирнова Алиса, на процедуры. И вам пора, посетители.
Мы попрощались и вышли. На улице светило солнце. Первое солнце за эту бесконечную неделю. Дима взял меня за руку.
– Лен, поехали домой. Я хочу просто лечь и ни о чём не думать.
– Поехали.
Мы сели в машину и поехали. Но домой не попали. На парковке у подъезда нас ждал чёрный автомобиль, а рядом стоял тот самый следователь, майор юстиции.
– Смирновы, – окликнула она нас. – Рада, что застала. Есть разговор.
Мы вышли из машины. Следователь подошла ближе.
– Ваша мать дала признательные показания. Полностью. Рассказала всё: где купила таблетки, как растолкла, как подсыпала в кашу. Сказала, что хотела только напугать невестку, чтобы та уехала. Вину признаёт полностью. Раскаивается.
– И что теперь? – спросил Дима.
– Теперь будет суд. Учитывая возраст, состояние здоровья и явку с повинной, скорее всего, отправят на принудительное лечение. Но окончательное решение за судьёй. Вас вызовут как свидетелей.
– Хорошо, – кивнул Дима.
Следователь помялась, потом добавила:
– Знаете, я много повидала. Но такое впервые. Чтобы невестка спасла золовку, которая её травила. И чтобы золовка потом за невестку горой встала. Вы молодцы, девки. Крепкая у вас семья получится, если выдержите.
Она развернулась и ушла к своей машине. А мы с Димой остались стоять на парковке, глядя ей вслед.
– Крепкая семья, – повторил Дима. – Как думаешь, получится?
– Не знаю, – честно ответила я. – Но попробовать стоит.
Мы поднялись в квартиру. Пустую, тихую. Без свекрови, без её вездесущего контроля, без её тяжёлых взглядов. Я прошла на кухню, открыла окно, впуская свежий воздух. Дима подошёл сзади и обнял меня.
– Спасибо тебе, – сказал он в мои волосы.
– За что?
– За то, что ты есть. За то, что не сбежала. За то, что спасла мою сестру.
Я повернулась к нему.
– Дима, это ещё не конец. Впереди суд, лечение, куча проблем. И нам с твоей матерью ещё жить, даже если отдельно. Она всегда будет частью твоей жизни.
– Знаю, – ответил он. – Но теперь мы будем решать вместе. Ты и я. И Алиска, если захочет.
Я кивнула и уткнулась носом ему в плечо. За окном шумел город, а в моей голове всё ещё стоял тот странный запах каши. Наверное, я буду помнить его всю жизнь.
Прошёл год. Ровно год с того воскресного утра, когда запах каши перевернул нашу жизнь.
Мы с Димой сняли квартиру в другом районе. Маленькую, однушку на пятом этаже, с окнами во двор и старой мебелью, но нашу. Свою. Первые месяцы я каждое утро просыпалась и не верила, что не надо выходить на кухню, где меня ждёт свекровь с её тяжёлыми взглядами и ядовитыми замечаниями. Что можно пить кофе в тишине, глядя на Диму, который ещё спит, и не вздрагивать от каждого шороха.
Алиса выписалась из больницы через десять дней. Мы не виделись почти месяц, она восстанавливалась, ездила по врачам. Последствия отравления давали о себе знать: проблемы с желудком, слабость, иногда скакало давление. Она звонила редко, но когда звонила, говорила спокойно, без привычных ядовитых ноток. Словно того, что было раньше, никогда и не существовало.
Свекровь лежала в клинике. Закрытое отделение, принудительное лечение. Суд признал её невменяемой, отправил на принудительную терапию. Срок не назначали, сказали – до улучшения состояния. Мы ездили к ней раз в месяц. Дима – всегда. Я – через раз. Не могла заставить себя чаще.
В тот день мы снова собирались в клинику. Воскресенье, утро, я варила кофе на кухне и смотрела в окно. За окном моросил дождь, серое небо давило на крыши. Дима вышел из комнаты уже одетый, с сумкой в руках.
– Готова? – спросил он.
– Почти. Кофе будешь?
– Давай.
Мы сели за маленький кухонный стол. Дима помешивал кофе ложкой и молчал. Я знала, о чём он думает. Каждая поездка к матери давалась ему тяжело. Она то плакала, просила прощения, то снова начинала обвинять меня во всех смертных грехах. Врачи говорили, что это нормально для её диагноза. Но легче никому не становилось.
– Лен, – начал Дима и запнулся.
– Что?
– Сегодня у неё день рождения. Шестьдесят три года. Я хотел бы… может, останемся подольше? Если она будет нормально себя вести.
Я отставила чашку.
– Дима, ты же знаешь, я не против. Но если она снова начнёт… я не буду это терпеть.
– Знаю. Я поговорю с ней заранее. Врач сказал, что в последнее время она стабильна. Лекарства помогают.
Я кивнула. Мы допили кофе, оделись и вышли.
Клиника находилась за городом, в сосновом бору. Красивое место, чистый воздух, ухоженная территория. Но когда проходишь через проходную, когда за тобой закрываются тяжёлые двери, понимаешь: это тюрьма. Только с белыми стенами и вежливым персоналом.
Нас провели в комнату для свиданий. Светлая, с пластиковыми столами и стульями, с искусственными цветами на подоконниках. Мы сели и стали ждать.
Через пять минут привели свекровь. Она постарела. Сильно. Волосы совсем седые, коротко стриженные, лицо осунувшееся, глаза запавшие. Но одета опрятно, в чистую больничную одежду. Увидев нас, она остановилась на пороге, потом медленно подошла и села напротив.
– Здравствуйте, – тихо сказала она.
– Здравствуй, мама, – ответил Дима.
Я молча кивнула.
Свекровь посмотрела на меня, и я внутренне напряглась, готовясь к привычным выпадам. Но она вдруг опустила глаза и сцепила руки на коленях.
– Спасибо, что приехали, – сказала она. – Я знаю, вам тяжело. Мне тоже. Но я рада вас видеть.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил Дима.
– Нормально. Лекарства пью, с врачом разговариваю. Говорят, прогресс есть. – Она помолчала. – Алиска как?
– Нормально. Работает. Передавала привет.
– Спасибо. – Свекровь подняла глаза на меня. – Лена, можно тебя попросить?
Я насторожилась.
– О чём?
– Можно я с тобой поговорю? Одна. Без Димы.
Дима переглянулся со мной. Я пожала плечами.
– Выйди, пожалуйста, – попросила свекровь сына. – Мне нужно ей сказать что-то важное.
Дима встал, помедлил, потом вышел за дверь. Мы остались вдвоём.
Свекровь долго молчала, теребя край больничного халата. Я не торопила. За окном моросил дождь, по стеклу бежали капли.
– Ты меня ненавидишь? – спросила она наконец.
– Нет, – ответила я честно.
– Должна бы.
– Может быть. Но не ненавижу.
– Почему?
Я посмотрела на неё. На эту старую, больную женщину, которая год назад хотела меня убить. Которая чуть не убила собственную дочь. Которая разрушила всё, что можно было разрушить.
– Потому что вы больны, Тамара Петровна. Я это поняла. Не сразу, но поняла. Вы не со зла делали, вы по болезни. Это не оправдание, но это объяснение.
Она вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Я сидела и смотрела. Жалости не было. Была только усталость.
– Я столько всего натворила, – сквозь слёзы говорила она. – Столько лет тебя травила, изводила. Алиску настраивала. Димку пилила. Думала, что я мать, я лучше знаю, как надо. А теперь… Теперь одна, в дурке, и никому не нужна.
– Это не так, – сказала я. – Дима вас любит. Он ездит к вам каждый месяц. Алиска звонит, спрашивает. Мы не бросили вас.
– А ты? – она подняла на меня заплаканные глаза. – Ты простила?
Я помолчала.
– Я не знаю, Тамара Петровна. Прощение – это сложно. Я не держу зла. Но забыть то, что было, не могу. И вряд ли смогу когда-нибудь. Мы не будем жить вместе. Я не смогу называть вас мамой. Но я буду приезжать. Ради Димы. Ради того, чтобы он не мучился. И ради вас тоже, наверное.
Она кивнула и вытерла слёзы рукавом.
– Спасибо. Я большего и не заслуживаю.
В дверь заглянул Дима.
– Можно?
– Заходи, – сказала я.
Он вошёл, посмотрел на заплаканную мать, на меня, и сел рядом.
– Мам, мы принесли тебе передачу. Фрукты, соки, книги. И письмо от Алисы.
Он достал из сумки пакет и положил на стол. Свекровь взяла его трясущимися руками и прижала к груди.
– Спасибо, сынок. Спасибо, что не бросили.
Мы посидели ещё немного, поговорили о погоде, о больничных новостях, о врачах. Потом время свидания закончилось, и нас попросили уйти.
Уже в коридоре, когда мы прощались, свекровь вдруг схватила меня за руку.
– Лена, постой.
Я обернулась.
– Я хочу, чтобы ты знала. Я вчера ночью думала. Если бы ты тогда не поменяла тарелки, если бы я добилась своего, ты бы сейчас была в земле. А Алиска бы жила. И я бы никогда не узнала, какую дочь вырастила. Я бы думала, что она хорошая, а ты плохая. А оказалось наоборот. Ты её спасла. Мою дочь спасла. И меня, дуру старую, не дала в могилу сойти. – Она сглотнула. – Ты лучше нас всех. Чище. Добрее. Я только сейчас это поняла. Прости меня, если сможешь.
Я смотрела на неё и молчала. Потом кивнула.
– Я подумаю.
Мы вышли на улицу. Дождь кончился, из-за туч выглянуло солнце. Дима взял меня за руку.
– О чём вы говорили?
– О жизни, – ответила я. – О том, что всё могло быть иначе.
– И как? Могло?
– Могло. Но не будем об этом. Поехали домой.
Мы сели в машину и поехали. За окном мелькали сосны, потом потянулись городские улицы, дома, люди. Обычная жизнь. Которая продолжается, несмотря ни на что.
Через месяц мы снова поехали в клинику. Свекровь выглядела лучше, даже улыбалась. Говорила, что врач разрешает прогулки, что она вяжет, что нашла подругу среди пациенток. Алиса приезжала накануне, они помирились окончательно.
– Алиска сказала, что вы с ней вместе квартиру снимать хотите? – спросила свекровь.
– Пока нет, – ответила я. – Но думаем. У неё после больницы проблемы, ей поддержка нужна. А одной ей тяжело.
– Вы с ней подружитесь, – сказала свекровь. – Она хорошая, просто дурная была. Как и я.
– Может быть.
На обратном пути Дима молчал. Потом вдруг сказал:
– Знаешь, Лен, я тебя люблю. Не за то, что ты моя жена. А за то, кто ты есть.
– Я знаю, – ответила я. – Я тоже тебя люблю.
Дома меня ждал сюрприз. На кухонном столе стояла кастрюля, а из неё шёл пар. Алиса хлопотала у плиты.
– О, приехали! – закричала она. – Я тут решила ужин приготовить. В знак примирения. Я научилась! Правда, пока только кашу.
Я замерла. Запах… Обычный, молочный, без всяких примесей. Но сердце на секунду пропустило удар.
– Алиса, – сказала я осторожно. – А что за каша?
– Пшённая, с тыквой. Мамин рецепт. Я его переделала немного, добавила ванили. Хочешь попробовать?
Я подошла к плите, заглянула в кастрюлю. Обычная каша. Золотистая, аппетитная. Никакого странного запаха.
– Давай, – сказала я. – С удовольствием.
Мы сели ужинать втроём. Дима, я и Алиса. Ели кашу, пили чай, смеялись над какими-то глупостями. За окном темнело, в комнате горел свет, и было тепло и спокойно.
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок и думала. О том, что жизнь иногда поворачивается такими крутыми поворотами, что голова кругом. О том, что люди могут меняться. И что даже из самой страшной истории может вырасти что-то новое.
Дима спал рядом, тихо посапывая. Я повернулась к нему и закрыла глаза.
Запах каши мне больше никогда не снился.
— Съезжайте оба. В моей квартире вам места нет! — свекровь заняла мою спальню, но ненадолго