Вечер в нашей трёхкомнатной квартире тянулся как резиновый. За окном, в спальном районе, уже давно погасли окна в соседних домах, а у нас на кухне всё ещё горел свет. Я сидел за столом, тупо листая ленту новостей в телефоне, и слушал, как на кухне звенит посудой Катя. Мать расположилась напротив меня, поджав губы, и барабанила пальцами по клеёнке.
— Дим, ты посмотри на неё. С утра до ночи на работе, а приходит — сразу на кухню встаёт. Хоть бы улыбнулась, хоть бы слово ласковое сказала. Ходит как тень, — мать говорила вполголоса, но достаточно громко, чтобы Катя слышала.
Я промолчал. Спорить с матерью было себе дороже. Валентина Ивановна, а для меня просто мама, всегда знала, как лучше. После смерти отца она одна меня поднимала, квартиру эту выбивала, так что её слово в доме было законом. Катя, моя жена, этот закон приняла пять лет назад, когда мы поженились. Приняла молча, без споров. И с тех пор молчала.
Из кухни пахло жареной картошкой и котлетами. Обычный ужин. Ничего особенного. Но сегодня что-то было не так. Катя возилась на кухне дольше обычного. Я слышал, как она двигает какие-то коробки, как шуршит бумагой. Наверное, разбирает старые счета, подумал я. Она у меня бухгалтер, вечно с этими бумажками возится.
— Дим, ты ей говорил, чтобы она на кухне порядок навела? — мать понизила голос до шёпота. — Я вчера заходила, у неё там в шкафчике какой-то хлам. Коробки с какими-то грамотами, папки. Зачем это в квартире держать? Только место занимает.
— Мам, оставь, — устало ответил я, не поднимая глаз от экрана. — Это её работа. Документы всякие.
— Работа, — фыркнула мать. — Работа у неё — пыль для глаз. Сидит в своём офисе целыми днями, а сколько получает? Копейки. Ты у нас кормилец, ты деньги в дом приносишь. А она… ни детей тебе не родила, ни хозяйства не ведёт.
Я вздохнул. Разговор про детей был самым больным. Мать пилила нас с Катей этим каждый день. А что я мог сделать? Катя говорила, что сначала надо на ноги встать, что работа у неё ответственная, что не время. Я и не давил особо. А мать давила.
— Порода не та, — продолжала мать, размешивая сахар в чашке. — Хилая она. Посмотри на неё: худая, бледная. Где такой ребёнка выносить? Вот я в твои годы уже тебя носила, и ничего, работала, и в поле выходила, и дома управлялась. А эта… тьфу.
— Мам, хватит, — буркнул я. — Услышит же.
— А пусть слышит! — мать повысила голос. — Правду пусть слышит! Я для тебя же стараюсь, дурака! Тебе тридцать пять лет, а ты всё как маленький. Жена у тебя — ни рыба ни мясо, а ты и рад стараться.
Я сжал зубы и уставился в телефон. На работе сегодня вымотали, начальник накричал из-за отчёта, который я якобы не сдал вовремя, хотя я его сдавал. Домой пришёл злой, как чёрт, а тут ещё это. Хотелось просто поесть и лечь спать. Но мать не унималась.
— Сынок, ты послушай меня, старую, — она вдруг перешла на вкрадчивый тон, что меня сразу насторожило. — Я ведь тебе добра желаю. Ты знаешь, у меня от брата квартира осталась. Двушка в центре, в хорошем доме, с ремонтом.
Я поднял голову. Об этой квартире мы говорили часто. Мать обещала её мне, но всё тянула с оформлением.
— Знаю, мам. И что?
— А то, — она наклонилась ко мне через стол. — Я тут подумала. Хорошая квартира, дорогая. Я её тебе отпишу. Но с условием.
— С каким? — спросил я, уже чувствуя подвох.
Мать кивнула в сторону кухни, откуда доносился шум воды — Катя, видимо, мыла посуду.
— Выгони ты эту дармоедку. Надоело мне на неё смотреть. Тошнит уже. Ни тебе счастья, ни мне покоя. Выгони, и я квартиру сразу на тебя переоформлю. Я тебе новую жену найду. Есть у меня на примете одна, дочка подруги, с деньгами, с положением. И дети будут, и хозяйство. А эта… зачем она тебе?
Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Не от злости на мать, а от какой-то липкой, противной слабости. Квартира в центре — это серьёзно. Это не наша трёшка на окраине. Это деньги, статус, будущее. Но Катя… она вроде как и не мешала. Привык я к ней. Тихая, спокойная, готовит хорошо, уют создаёт. Но мать права: детей нет, карьеры у неё особой нет, всё по дому да по дому.
— Мам, ну как-то нехорошо, — промямлил я. — Пять лет вместе. Не кошка, не собака.
— А что — хорошо? — мать стукнула ладонью по столу, чашки подпрыгнули. — Что она тебе дала? Счастья? Денег? Детей? Ничего! Только место занимает и воздух портит. Тряпка ты, Димка! Мужик ты или кто? Решай!
В этот момент дверь с кухни открылась, и вошла Катя. Она несла в руках тарелку с горой дымящихся котлет и миску с картошкой. Поставила на стол, аккуратно, как всегда, и замерла. На ней был старый, выцветший халат, волосы убраны в пучок на затылке. Лицо усталое, под глазами тени. Она переводила взгляд с меня на мать и обратно. Я понял, что она слышала. Или не слышала, но догадалась.
— Кушать подано, — тихо сказала Катя. Голос у неё был спокойный, ровный. — Валентина Ивановна, вам котлету положить?
— Сама положу, — буркнула мать. — Не маленькая.
Катя кивнула и, вместо того чтобы сесть за стол, подошла к серванту. Она открыла нижний ящик, где обычно хранились старые альбомы и документы, и достала оттуда несколько потрёпанных папок, перевязанных бечёвкой. Положила их на стул рядом с собой.
— Ты чего? — спросил я. — Сейчас есть будем.
— Я потом, — ответила она, не поднимая глаз. — Разобрать кое-что нужно.
Мать скривилась, глядя на папки.
— Опять свои бумажки? Глаза бы мои не глядели. Всю квартиру захламила. Дим, скажи ей!
— Кать, положи на место, — сказал я устало. — Сядь поешь нормально.
— Я сказала: потом, — она подняла на меня глаза, и я увидел в них что-то странное. Не злость, нет. Твёрдость. Как будто она на что-то решилась.
Мы с матерью переглянулись. Катя никогда так не разговаривала. Она всегда была тихой, покладистой, уступчивой. А тут… Я хотел что-то сказать, но мать меня опередила.
— Ты как с мужем разговариваешь? — голос матери стал ледяным. — Я твои фокусы вижу. Думаешь, если бумажками своими шуршишь, так умнее всех? Запомни: в этом доме я хозяйка. И Дима — мой сын. А ты тут никто. Приживалка.
Катя медленно выпрямилась. Папки так и остались лежать на стуле. Она смотрела прямо на мать, и в этом взгляде не было страха. Была усталость. Бесконечная, выматывающая усталость.
— Я знаю, Валентина Ивановна, — тихо сказала Катя. — Вы мне это каждый день говорите. Пять лет подряд.
— А ты думала, я промолчу? — мать вскочила со стула. — Ты моему сыну жизнь сломала! Ни детей, ни денег, ни счастья! Сидишь на его шее, ешь его хлеб, а ещё и рот открываешь!
— Мам, хватит! — рявкнул я. Вскочил и сам не заметил как. Внутри всё кипело. На кого? На мать? На Катю? На себя? Непонятно.
Мать замолчала, но только на секунду. Она перевела взгляд на меня, и в нём было торжество. Мол, давай, сынок, покажи, кто в доме хозяин.
Я посмотрел на Катю. Она стояла, опустив руки, и смотрела на меня. Ждала. Чего? Что я заступлюсь? Что пошлю мать куда подальше? Или что выгоню её, Катю?
— Катя, иди на кухню, — сказал я. Голос прозвучал глухо, незнакомо. — Не доводи до греха.
Она усмехнулась. Едва заметно. Только уголки губ дрогнули.
— Я не довожу, Дима. Это вы доводите. Вы с мамой.
— Ты что мне дерзишь? — я шагнул к ней. Не знаю, зачем. Наверное, хотел схватить за плечо, вытолкать в коридор, чтобы мать успокоилась.
Но Катя не отступила. Она спокойно сняла фартук, аккуратно сложила его и повесила на спинку стула, где лежали её папки. Потом подошла к вешалке в прихожей, сняла своё старое драповое пальто, которое носила ещё с института, и накинула на плечи.
— Ты куда? — спросил я тупо.
— Ухожу, Дима, — ответила она, завязывая пояс. — Ты же этого хотел. Точнее, ваша мама этого хотела. А ты… ты всегда делаешь так, как мама скажет.
— Кать, прекрати, — я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Страх? Жалость? — На улице ночь. Куда ты пойдёшь?
— Это уже не твоя забота, — она подошла к входной двери и взялась за ручку. Потом обернулась. Посмотрела на часы, что висели над дверью в прихожей. — Запомни, Дима: я ухожу не потому, что ты меня выгнал. А потому что ты сам дверь за мной закрыл. Своими руками.
Она открыла дверь и шагнула на лестничную клетку. Я стоял как вкопанный. Мать выскочила из-за стола и подбежала ко мне.
— Димка! Чего стоишь? Закрывай дверь! Сейчас она одумается и вернётся! Не пускай обратно!
Я вышел на порог. Катя стояла у лифта, спиной ко мне. Плечи прямые, голова поднята. Она не оборачивалась.
— Катя… — позвал я тихо.
Она не ответила. Лифт приехал, двери открылись, она шагнула внутрь и только тогда повернулась. На лице её не было слёз. Не было злости. Было что-то другое. Спокойствие. И лёгкая, едва заметная улыбка.
— Дверь закрой, Дмитрий, — сказала она звонко, на весь подъезд. — Не простуди маму.
Двери лифта сомкнулись, и кабина уехала вниз.
Я вернулся в квартиру. Мать стояла в прихожей, скрестив руки на груди, и довольно улыбалась.
— Ну вот и слава богу, — сказала она. — Сама ушла, и хорошо. Нечего было и выгонять. Завтра замки поменяем, чтобы вещи свои не вздумала забирать без спросу. Всё к лучшему, сынок. Вот увидишь.
Я молча прошёл в комнату, упал на диван и уставился в потолок. В ушах стоял звук закрывающихся дверей лифта и спокойный Катин голос: «Дверь закрой».
Что-то было не так. Я чувствовал это кожей. Катя слишком спокойно ушла. Слишком легко. Как будто знала что-то, чего не знал я.
Через минуту я встал и подошёл к двери. Посмотрел в глазок. На лестничной клетке было пусто, горела тусклая лампочка. Всё как обычно.
Но сердце колотилось где-то в горле. И вдруг я увидел её. Она стояла внизу, на площадке между этажами, там, где было большое окно. Стояла и смотрела на свой телефон. Потом подняла голову, посмотрела прямо на нашу дверь, и улыбнулась. Не мне. Внутрь себя. Жутко, спокойно и обречённо.
А потом развернулась и пошла вниз, в ночь.
Я отошёл от двери. На часах было 23:45.
Дверь за Катей закрылась, и в прихожей повисла тишина. Мать стояла, прислонившись спиной к стене, и смотрела на меня с победной улыбкой. Она ещё не знала, что победа эта скоро обернётся прахом. А я стоял и слушал, как гулко стучит сердце. В ушах всё ещё звучал голос Кати: «Дверь закрой, Дмитрий».
— Ну чего застыл? — мать подошла ко мне и тронула за плечо. — Пойдём чай пить. Всё хорошо, сынок. Правильно ты сделал. Правильно.
Я молча прошёл на кухню, сел на табуретку и уставился в одну точку. На столе остывала картошка, котлеты покрылись белёсой плёнкой застывшего жира. На стуле, где сидела Катя, всё ещё лежали её папки, перевязанные бечёвкой. Я машинально протянул руку, потрогал шершавую бумагу.
— Мам, а что это за документы? — спросил я, развязывая узелок.
— Да брось ты, — мать махнула рукой, наливая себе чай. — Её барахло. Завтра выкинем или в подвал отнесём. На фиг оно нам?
Я развязал бечёвку. Внутри были какие-то старые договоры, выписки из банков, квитанции об оплате. Я ничего не понимал в этих бумагах, Катя всегда вела все финансовые дела. Я только деньги приносил, а она раскладывала их по счетам, платила за квартиру, за кредиты. Я даже не знал, сколько мы должны банку за машину. Катя говорила: «Не забивай голову, я сама всё оплачу».
— И правда, ерунда, — сказал я, снова завязывая папки. — Завтра разберёмся.
Мать довольно прихлёбывала чай, прикрыв глаза. Она была в своём любимом тёплом халате, волосы распущены, на ногах старые войлочные тапки. Вся такая домашняя, уютная. И только я знал, какой стальной характер скрывается за этой внешней мягкостью.
— Дим, ты иди ложись, — сказала она. — Завтра тяжёлый день. Замки надо поменять, вещи её собрать, чтобы духу тут не было. Я позвоню дяде Вите, он мужик рукастый, поможет.
— Какому дяде Вите? — удивился я. — У нас же нет никакого дяди Вити.
Мать отвела глаза и принялась старательно размешивать сахар в чашке.
— Да есть один знакомый, — пробормотала она. — Давний. Ты его не знаешь. Поможет по-соседски.
Я хотел расспросить подробнее, но усталость взяла своё. Хотелось просто лечь и забыть этот вечер, как страшный сон. Я встал, поплёлся в спальню, разделся и рухнул на кровать. Глаза слипались, но сон не шёл. В голове крутились картинки: Катя, стоящая у лифта, её спокойная улыбка, её слова: «Ты сам дверь за мной закрыл».
Я ворочался с боку на бок, сбил одеяло, потом натянул обратно. В комнате было душно, батареи топили на всю мощь. Встал, открыл форточку. Холодный воздух ворвался внутрь, запахло снегом и выхлопными газами с улицы. Я посмотрел на часы на телефоне: половина второго ночи.
Лёг снова. И тут вспомнил, как Катя когда-то просила меня не ввязываться в сомнительные дела с друзьями. Был у меня приятель, Серёга, предлагал купить долю в каком-то бизнесе, быстро деньги сделать. Я уже почти согласился, даже деньги снял со счёта. А Катя тогда пришла с работы, посмотрела на меня усталыми глазами и сказала: «Дима, не надо. Это лохотрон. Я видела такие схемы, у нас в фирме клиенты попадались». Я тогда на неё наорал: мол, не лезь в мужские дела, ничего не понимаешь. А через месяц Серёгу посадили за мошенничество. Я бы тогда все деньги потерял. А Катя промолчала. Даже не сказала: «Я же тебя предупреждала».
Или когда мать заболела два года назад. Сильно заболела, с сердцем в больницу попала. Катя тогда бросила всё, взяла отпуск за свой счёт и сидела с ней в палате. Я приезжал после работы, а она уже уезжала домой, готовить, стирать, убирать. Мать тогда лежала бледная, слабая, и Катя кормила её с ложечки, поила, меняла бельё. А мать всё бурчала: «Уйди, сама справлюсь, не нужна мне твоя помощь». И когда мать выписали, она первым делом сказала: «Дим, ты это, премию ей выпиши за уход. А то думает, что я ей теперь по гроб жизни обязана».
Я тогда промолчал. А Катя сделала вид, что не слышит.
Воспоминания накатывали одно за другим, и от каждого становилось тошно. Я вспомнил, как Катя пыталась открыть свой маленький бизнес. Хотела печь торты на заказ. У неё хорошо получалось, красиво оформляла, вкусно. Она попросила меня помочь с раскруткой, снять помещение маленькое, купить оборудование. А мать тогда подняла крик: «Деньги на ветер выкинуть хочешь? Сидела бы дома и пекла для семьи, а не на сторону!» И я отказал Кате. Сказал: «Да кому нужны твои торты, сиди лучше на своей работе». Она тогда ничего не ответила, только глаза потухли.
Я перевернулся на другой бок и уставился в стену. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал жёлтые полосы на обои. И вдруг я отчётливо понял: Катя никогда не жаловалась. Ни разу за пять лет. Она просто молча делала своё дело и терпела. Терпела мать, терпела моё равнодушие, терпела отсутствие детей, хотя я знал, что она хотела их. Очень хотела. Но мать говорила: «Куда вам детей, денег нет, квартира маленькая, сами как дети малые». И мы не заводили.
В три часа ночи я наконец провалился в тяжёлый, липкий сон без сновидений. А в четыре что-то меня разбудило. Я открыл глаза и прислушался. Тишина. Только часы тикают на стене. И вдруг я увидел: из прихожей в комнату пробивается тусклый свет. Не яркий, как от люстры, а мерцающий, будто кто-то фонариком водит.
Я встал, нащупал тапки и пошёл на свет. Вышел в коридор. Свет шёл из кухни — мигала лампочка над столом. Странно, она никогда не мигала. Я заглянул на кухню. Пусто. Только папки Кати всё так же лежат на стуле, да на столе неубранная посуда. Я хотел уже вернуться в спальню, но что-то заставило меня подойти к входной двери.
Я проверил замок. Закрыто. Всё нормально. Потом повернулся и задел плечом вешалку. С неё упала куртка. Я нагнулся, чтобы поднять, и замер. На полке под вешалкой, где мы всегда оставляли ключи, было пусто. Я провёл рукой по дереву — ничего. Ключи от машины. Мои ключи. Их не было.
Сердце пропустило удар. Я лихорадочно обшарил всю полку, заглянул под обувь, в карманы курток. Пусто. Потом рванул в комнату, включил свет и открыл шкаф. Там, в коробке из-под обуви, я хранил паспорт и некоторые важные бумаги. Коробка стояла на месте. Я открыл крышку и похолодел. Паспорта не было. Вообще никаких документов не было. Ни моего, ни Катиных, которые она тоже здесь хранила. Пусто.
Я выскочил в коридор и забарабанил в дверь матери.
— Мам! Мама, вставай! — кричал я, не соображая, что делаю.
Дверь открылась почти сразу. Мать стояла на пороге в ночной рубашке, испуганная, с круглыми глазами.
— Ты чего? Пожар? Что случилось?
— Документы, — выдохнул я. — Мои документы пропали. И ключи от машины.
Мать побледнела, оттолкнула меня и побежала в свою комнату. Я за ней. Она бросилась к платяному шкафу, отодвинула вещи и запустила руку в тайник — старый, ещё советских времён, в стене за фанерой. Она всегда там держала деньги и документы на квартиру. Я знал об этом, но никогда не трогал.
Мать шарила рукой в пустоте, и лицо её становилось всё белее.
— Нет, — прошептала она. — Не может быть. Тут были… тут были документы на квартиру, на мамину, на брата квартиру… и деньги… Димка, тут деньги были!
— Какие деньги? — не понял я.
— Мои, — мать развернулась ко мне, и в глазах её плескался ужас. — Копила пять лет. На чёрный день. Полмиллиона. Всё пропало. Всё!
Мы стояли друг напротив друга и смотрели в пустоту. Я почувствовал, как подкашиваются ноги. Полмиллиона. Это же целое состояние. Это машина почти. Это…
— Катя, — выдохнула мать. — Это Катя. Больше некому.
Я хотел возразить, сказать, что Катя ушла вечером и не могла вернуться, но вспомнил мигающий свет на кухне. Вспомнил, как мне показалось, что кто-то ходит. И ещё вспомнил: Катя знала код моего телефона. И пароль от маминого сейфа. Мать сама ей показывала, когда болела и просила достать документы для больницы. Катя тогда всё записала в блокнот, сказала, чтобы не забыть.
— Звони ей, — мать трясущимися руками протянула мне телефон. — Звони немедленно!
Я набрал Катин номер. Телефон пиликнул и сбросил. Ещё раз — то же самое. Третий раз — абонент недоступен.
Я набрал снова и снова. Тишина.
— Выключила, — сказал я глухо. — Не берёт.
Мать рухнула на кровать и завыла. Не заплакала, а именно завыла, как деревенская бабка по покойнику.
— Пропали мы, Димочка! Пропали! Без квартиры, без денег! Что же теперь делать? В полицию надо! Немедленно в полицию!
— В полицию? — я тупо смотрел на неё. — А что мы скажем? Что выгнали жену среди ночи, а она забрала документы, которые сама же и оформляла? Скажут — семейные разборки, идите в суд.
— А квартира? — мать вцепилась мне в руку. — Квартира брата! Там же документы! Если она их забрала, она может продать!
— Кому продаст? — я пытался мыслить логически, хотя мозг отказывался работать. — Там же собственность не на неё оформлена. Ты собственник.
Мать вдруг замерла. Посмотрела на меня странным взглядом.
— Дим, — прошептала она. — А ты помнишь, полгода назад, когда я болела, Катя возила меня к нотариусу?
— Помню, — кивнул я. — Ты тогда говорила, что доверенность оформляла, чтобы она могла тебе пенсию получать, пока ты лежишь.
Мать побледнела ещё сильнее, если это было возможно.
— Дим, я не помню, что подписывала. Она бумаги подсовывала, я читала плохо, очки не взяла. Она говорила: тут подпиши, тут подпиши. Я и подписывала. А вдруг это не доверенность была?
У меня похолодело внутри. Я вспомнил, как Катя в последние недели часто перебирала какие-то папки, как внимательно изучала документы, как что-то записывала в блокнот. И её спокойствие сегодня вечером. Её улыбка на лестнице. Она знала. Она всё знала заранее.
— Давай в полицию, — сказал я твёрдо. — Прямо сейчас.
Мы оделись кое-как и выбежали на улицу. Было ещё темно, только начинало сереть. Холодный ветер пробирал до костей. Моей машины во дворе не было. Я сначала не понял, потом дошло: ключи пропали. Она угнала машину. Катя угнала мою машину.
До отделения полиции мы добирались на такси. Я сидел на заднем сиденье и смотрел в окно на пустые улицы, на редкие фонари, на спящие дома. И вдруг меня пронзила мысль: а ведь я ничего о ней не знаю. Пять лет прожил с человеком, а не знаю, кто она на самом деле. Тихая, покладистая, незаметная. А оказалось… Кто она оказалась? Воровка? Мошенница? Или просто женщина, которую довели до края?
В полиции нас выслушали, но без энтузиазма. Молодой лейтенант устало зевал и записывал показания.
— Так, граждане, давайте по порядку. Вы говорите, жена ушла? Сама ушла или вы выгнали?
— Сама ушла, — быстро сказала мать. — Сама, мы не выгоняли.
Я промолчал. Лейтенант посмотрел на меня внимательно.
— А документы когда пропали? Ночью? А ключи? А машина?
— Ночью, — подтвердил я. — Часа в четыре обнаружили.
— Так, — лейтенант отложил ручку. — А заявление писать будете? Кража? Угон?
— Будем, — кивнул я.
— Тогда так: кража — это уголовное дело. Но если это супруга, то это не кража, а хищение у супруга. Там статья другая. И потом, вы её выгнали или нет? Если выгнали, то она могла забрать своё. А если это ваше личное, то надо доказывать, что она имела умысел.
Мы с матерью переглянулись. Я понял, что лейтенант прав. Катя официально была моей женой, у неё были ключи, она знала коды, она имела доступ ко всему. Доказать, что она украла, будет очень трудно.
— А квартира? — спросила мать. — Квартира брата! Она могла документы забрать, чтобы переоформить!
— Квартира на вас оформлена? — спросил лейтенант.
— На меня, — кивнула мать.
— Тогда не переживайте. Без вашего личного присутствия и подписи ничего не оформят. Если только вы не подписывали каких-нибудь бумаг.
Мать побледнела и замолчала.
Мы вышли из отделения, когда уже совсем рассвело. Город просыпался, ехали машины, спешили люди. А мы стояли на крыльце, двое нищих, без денег, без документов, без машины. Мать вдруг схватилась за сердце.
— Дим, мне плохо, — прошептала она.
Я подхватил её под руку, усадил на лавочку. Она сидела, сгорбившись, и мелко тряслась. Впервые в жизни я видел мать такой беспомощной. Всегда сильная, властная, уверенная, сейчас она превратилась в обычную старуху, которую обокрали и бросили.
— Что делать будем? — спросила она тихо.
Я не знал, что ответить. Я достал телефон, чтобы вызвать такси и отвезти мать домой, и тут увидел сообщение. От Кати. Пришло пять минут назад.
«Не ищи меня. Квартиру мамину я не трогала, она ваша. А вот та, в которой вы живёте, теперь моя. По документам. Скажи матери спасибо за её подписи. И за дверь спасибо, что закрыл. Я ведь тебя любила. Прощай».
Я перечитал сообщение раз, другой, третий. Слова плыли перед глазами. Квартира, в которой мы живём, теперь её? Как? Этого не может быть. Мы приватизировали её давно, мать собственник. Или…
— Мам, — я повернулся к ней, и голос мой дрожал. — Ты что подписывала полгода назад?
Мать смотрела на меня пустыми глазами и молчала. А я уже знал ответ. Знал, потому что вспомнил, как Катя однажды сказала: «Дима, когда-нибудь ты поймёшь, что я для тебя сделала. Но будет поздно».
Это «поздно» наступило сегодня утром.
Мы вернулись домой под утро. Город уже проснулся, за окнами шуршали шины по мокрому асфальту, где-то лаяла собака, лифт гулко хлопал дверями. А в нашей квартире было тихо и холодно. Мать прошла на кухню, села за стол и уставилась в одну точку. Я стоял в прихожей и смотрел на пустую полку, где всегда лежали ключи.
— Чай будешь? — спросил я глупо.
Мать не ответила. Она сидела, сгорбившись, и мелко тряслась. Я налил воды в чайник, щёлкнул кнопкой. Обычные утренние движения, но руки не слушались. Всё казалось нереальным, будто я смотрю кино про чужую жизнь.
— Дим, — мать подняла на меня глаза. — Позвони ещё раз. Может, она включила телефон.
Я достал мобильник, набрал Катин номер. Длинные гудки пошли, и у меня ёкнуло сердце.
— Алло, — сказал механический голос. — Абонент временно недоступен.
Я сбросил и набрал снова. То же самое.
— Не берёт, — сказал я. — Или заблокировала меня.
Мать закрыла лицо руками и закачалась из стороны в сторону.
— Господи, за что ж мне это? За что? Я же для неё как родная была, я же её приняла, кормила, поила… А она… сука какая!
— Мам, прекрати, — устало сказал я. — Не помогут сейчас твои причитания.
Я сел напротив неё и уставился в окно. За стеклом моросил мелкий дождь, серое небо нависало над крышами. Хотелось провалиться сквозь землю.
— Надо в банк зайти, — сказал я. — Карты проверить. Вдруг она деньги сняла?
Я достал телефон, открыл приложение банка. Ввёл пароль — не подходит. Ещё раз — ошибка. Третий раз — доступ заблокирован.
— Что такое? — мать подняла голову.
— Пароль не принимает, — я почувствовал, как внутри разливается липкий холод. — Она сменила пароль.
— Как сменила? У неё же нет доступа к твоему телефону?
— Ночью был, — тихо сказал я. — Я спал как убитый. А она, видно, вернулась.
Мы переглянулись. Я вспомнил мигающий свет на кухне. Вспомнил, как мне показалось, что кто-то ходит. Это была она. Катя возвращалась. Забрала документы, ключи, деньги, поменяла пароль в моём телефоне. И ушла.
В кармане зазвонил телефон. Я схватил его, думая, что Катя, но на экране высветился незнакомый номер.
— Алло, — ответил я.
— Дмитрий Андреевич? — спросил вежливый женский голос. — Беспокоят из автосалона «Автомир», кредитный отдел. У нас проблема с вашими платежами за автомобиль. Просрочка два месяца. Мы не можем до вас дозвониться, отправляли уведомления.
— Какая просрочка? — не понял я. — Я каждый месяц плачу. Жена платит.
— По нашей информации, последний платёж был три месяца назад, — сказал голос. — Сумма задолженности с учётом пеней составляет сто двадцать тысяч рублей. Если вы не погасите долг в ближайшие пять дней, мы будем вынуждены обратиться в суд и изъять автомобиль.
— Погодите, — я вскочил со стула. — Не может быть! Катя сказала, что платит! Я ей деньги давал!
— К сожалению, деньги на счёт не поступали, — голос оставался невозмутимым. — Рекомендуем срочно связаться с банком и урегулировать вопрос.
Я нажал отбой и тупо уставился на мать.
— Что? — спросила она.
— Кредит за машину не плачен два месяца, — выдохнул я. — Катя деньги брала, а в банк не вносила.
Мать схватилась за сердце.
— Ограбила, совсем ограбила! — запричитала она. — Звони в полицию, пусть ищут!
— Мам, в полиции уже были, ты сама знаешь, — я заметался по кухне. — Они ничего не сделают, пока Катя не объявится.
Я набрал номер банка, обслуживающего кредит. Долгая очередь, автоответчики, наконец соединили с оператором.
— Проверьте, пожалуйста, мой кредитный договор, — сказал я, назвав данные.
— Одну минуту, — оператор что-то щёлкал клавишами. — Дмитрий Андреевич, у вас оформлено два кредита. По одному задолженность, по второму всё в порядке.
— Два? — я опешил. — У меня только один, на машину.
— По нашим данным, год назад вы оформили потребительский кредит на пятьсот тысяч рублей. Деньги переведены на счёт в другом банке. Кредит полностью погашен три месяца назад.
— Как погашен? — закричал я. — Я не брал никаких пятисот тысяч!
— Договор оформлен на ваше имя, подпись ваша, — сказал оператор. — Если у вас есть сомнения, можете обратиться в отделение с паспортом.
Я бросил трубку. Руки тряслись. Пятьсот тысяч рублей. Год назад. Я ничего не брал. Это Катя. Она оформила кредит на меня и перевела деньги куда-то. А потом погасила его три месяца назад. Откуда у неё деньги на погашение? Из маминых сбережений?
— Мам, — сказал я глухо. — Катя на меня кредит оформила год назад. Полмиллиона.
Мать побелела.
— Как кредит? Ты же говорил, что ничего не брал?
— Не брал! Это она подделала подпись!
— Так в полицию! Срочно!
Я уже набирал номер, но вдруг понял: доказать подделку будет трудно. Если почерк похож, если в банке не снимали на видео… И потом, Катя моя жена, у неё доступ ко всем документам.
В дверь позвонили. Мы вздрогнули оба.
— Кто это? — прошептала мать.
Я пошёл открывать. На пороге стоял пожилой мужчина в строгом костюме, при галстуке, с портфелем. Я узнал его — это был нотариус, который оформлял наследство после смерти дяди. Мы встречались с ним пару раз.
— Здравствуйте, Дмитрий Андреевич, — сказал он. — Извините за ранний визит. Я проезжал мимо и решил зайти. Вы не представляете, какая встреча!
— Здравствуйте, — растерянно ответил я. — Проходите.
Нотариус вошёл в прихожую, огляделся.
— А ваша супруга дома? — спросил он. — Дело в том, что сегодня утром она была у меня в конторе. Подала заявление на развод и на раздел имущества. Я удивился, думал, вы вместе придёте. Она предъявила дарственную на вашу квартиру, заверенную у меня полгода назад. Очень грамотно составленный документ. Ваша мать, Валентина Ивановна, передарила квартиру вашей жене. С условием, что та будет осуществлять уход за дарителем в случае болезни. Все подписи подлинные, я проверял.
Я прислонился к стене. Ноги перестали держать.
— Что? — переспросил я. — Какая дарственная? Мать ничего не дарила!
— Документ есть, — нотариус пожал плечами. — Я, собственно, зашёл предупредить. Поскольку развод инициирован, имущество будет делиться. Но поскольку квартира уже принадлежит вашей супруге на праве дарения, она не является совместно нажитым имуществом. То есть квартира остаётся у неё. А вы можете претендовать на то, что нажито в браке.
— Да ничего мы не нажили! — закричал я. — Всё, что было, мамино!
Нотариус развёл руками.
— Я лишь констатирую факт. Ваша супруга сегодня подала документы в суд. Ждите повестку. Всего доброго.
Он развернулся и вышел, аккуратно прикрыв дверь.
Я стоял в прихожей и смотрел на мать, которая выползла из кухни и вцепилась в дверной косяк.
— Мам, — сказал я тихо. — Ты что подписала полгода назад?
Она молчала. Глаза её бегали, губы тряслись.
— Говори! — заорал я, сам не ожидая от себя такого крика.
— Я не помню! — запричитала мать. — Она принесла бумаги, сказала, что для инвалидности, что мне пенсию увеличат, если я подпишу, что нуждаюсь в уходе! Я очки не нашла, она прочитала вслух, я и подписала! Дим, я не знала!
— Ты не знала? — я схватился за голову. — Ты подарила нашу квартиру Кате! Понимаешь? Нашу квартиру! Где мы живём!
— Она сказала, что это временно, что потом переоформит обратно! — мать упала на колени. — Дим, прости меня, старую дуру!
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё обрывается. Моя мать, всегда такая умная, такая расчётливая, повелась на уговоры невестки. И теперь мы остались ни с чем.
В дверь снова позвонили. Я открыл, уже не удивляясь. На пороге стояли двое мужчин в форме — судебные приставы.
— Соболев Дмитрий Андреевич? — спросил один.
— Да, — ответил я.
— У нас решение суда о выселении вас и вашей матери из данного жилого помещения. Собственник — гражданка Катерина Сергеевна Соболева. Решение вступило в законную силу сегодня утром. Вам даётся один час на сборы личных вещей.
— Как один час? — закричала мать из-за моей спины. — Куда мы пойдём? Это наша квартира!
— Решение суда, гражданочка, — пристав показал бумагу с печатью. — Можете обжаловать, но пока исполняем. Давайте, собирайтесь. Мы подождём.
Я повернулся и пошёл в комнату. Достал старую сумку, начал кидать туда вещи. Мать металась по квартире, хватала то одно, то другое, бросала, снова хватала.
— Дим, что делать? — кричала она. — Дим, позвони ей, умоляй, скажи, что мы всё отдадим, только пусть не выгоняет!
Я молча кидал вещи. Рубашки, брюки, туалетные принадлежности. Зачем? Куда мы пойдём? К кому?
Приставы стояли в прихожей и терпеливо ждали. Один из них посмотрел на часы.
— Осталось сорок минут, — сказал он.
Я вспомнил, что у матери есть старая квартира, та самая, от брата, про которую она говорила. Но документы на неё пропали. И ключи, наверное, тоже. Но вдруг она не продана? Вдруг Катя её не тронула?
— Мам, ключи от дядиной квартиры где? — спросил я.
— У меня были, — мать похлопала по карманам. — В сейфе лежали… А сейф пустой.
Я закрыл глаза. Значит, и ту квартиру Катя забрала. Или документы, чтобы продать.
Через час мы стояли во дворе с двумя сумками и пакетом. Моросил дождь, было холодно. Мать куталась в своё старое пальто, которое накинула поверх халата. Я смотрел на окна нашей квартиры на пятом этаже и не верил, что это случилось.
— Куда теперь? — спросила мать.
— Не знаю, — ответил я.
И вдруг в кармане зазвонил телефон. Я посмотрел на экран — Катя. Сердце подпрыгнуло. Я нажал ответить.
— Алло, — сказал я хрипло.
— Дима, — голос Кати звучал спокойно и устало. — Я знаю, что вас выселили. Не надо мне звонить и ничего не проси. Квартира дяди, мамина, она ваша. Я её не тронула. Документы у меня, я их отдам, когда мать напишет отказ от претензий. И ещё: кредит, который я оформила на тебя, я погасила. Чтобы ты не остался должником. Машина стоит у моего офиса, ключи в охране. Забери.
Я молчал, не в силах вымолвить ни слова.
— Ты меня слышишь? — спросила Катя.
— Слышу, — выдавил я.
— Я не хотела тебя наказывать, Дима. Я просто хотела, чтобы ты наконец понял, кто ты и кто я. Ты выбрал маму. Ты всегда выбирал маму. Пять лет я ждала, что ты очнёшься, что увидишь, как она меня унижает, как ты меня не замечаешь. Я устала ждать. Прощай.
— Катя, постой, — закричал я. — Подожди! Мы можем поговорить?
— Поздно, — сказала она. — Всё решено. Документы на развод уже в суде. Живите как хотите.
И она отключилась.
Я смотрел на потухший экран. Мать с надеждой заглядывала мне в глаза.
— Что она сказала? Квартиру отдаст? Деньги?
Я медленно повернулся к ней и посмотрел так, как никогда не смотрел.
— Машина у офиса, — сказал я. — Пойдём, заберём. А потом поедем к дядиной квартире. Если ключи у неё, значит, придётся ждать.
— А жить где? — спросила мать.
— Не знаю, — ответил я. — Может, у твоих знакомых. У дяди Вити, например.
Мать вздрогнула и отвела глаза. Я понял: этот дядя Витя не просто так появился в её разговоре. Но сейчас было не до выяснений.
Мы пошли через двор к остановке. Дождь усиливался, ветер бросал в лицо холодные капли. Я оглянулся на наш дом, на окна, за которыми прошло столько лет, и вдруг почувствовал странное облегчение. Будто с плеч свалилась тяжёлая ноша. Мы потеряли всё. Но может быть, это был шанс начать заново? Без маминых приказов, без вечного напряжения, без лжи?
Я посмотрел на мать, которая семенила рядом, сгорбленная и жалкая, и понял: теперь всё будет по-другому. Я больше не буду слушать её советы. Никогда.
Мы дошли до остановки, промокшие до нитки. Дождь лил как из ведра, а зонта у нас не было. Мать дрожала, стучала зубами и прижимала к себе пакет с какими-то тряпками. Я поймал такси, мы загрузили сумки и поехали к офису Кати. Я знал это здание — стеклянная высотка в деловом центре, где она проработала последние три года. Раньше я никогда там не был, всё как-то недосуг.
Такси остановилось у входа. Я вышел, подошёл к охране. Молодой парень в форме внимательно выслушал мою сбивчивую просьбу.
— Соболева? — переспросил он. — Которая сегодня уволилась? Да, она ключи от машины оставила. Сказала, муж заберёт. Вы Дмитрий?
— Да, это я.
Охранник протянул мне брелок с ключами и пластиковую карточку парковки.
— Машина на подземной стоянке, второе место от входа. Забирайте.
Я взял ключи, вернулся к такси, рассчитался с водителем. Мы с матерью побрели к парковке. Нашли машину — мою старенькую, но ухоженную «Ладу», которую я купил три года назад в кредит. Она стояла на месте, целая, чистая. Я открыл дверь, сел за руль. Мать плюхнулась на заднее сиденье, сумки побросала рядом. В машине пахло Катиными духами — лёгкими, цветочными, такими знакомыми. На пассажирском сиденье лежала её забытая косметичка. Я сжал руль и выдохнул.
— Куда теперь? — спросила мать из-за спины.
— К дядиной квартире, — ответил я. — Адрес помнишь?
— На Пушкина, дом десять, квартира двадцать пять, — быстро сказала мать. — Я там сто раз была.
Я завёл двигатель, выехал с парковки и направился в центр. Дождь всё хлестал, дворники еле справлялись. Мы молчали. Мать иногда всхлипывала, но я не оборачивался. В голове крутился разговор с Катей. Она сказала, что дядина квартира наша. Значит, документы у неё, но сама квартира свободна? Может, нам удастся туда попасть?
Дом на Пушкина оказался сталинской постройки, с высокими потолками и лепниной на фасаде. Мы поднялись на третий этаж пешком — лифт не работал. Я позвонил в дверь квартиры двадцать пять. Долго никто не открывал, потом послышались шаги, и дверь распахнулась. На пороге стояла незнакомая женщина лет сорока, в домашнем халате и с бигуди на голове.
— Вам кого? — спросила она подозрительно.
— Извините, а где хозяева? — спросил я. — Это квартира моего дяди. Вернее, моей матери.
— Какого дяди? — женщина нахмурилась. — Я здесь хозяйка. Купила эту квартиру полгода назад. Все документы оформлены. Вы кто вообще?
У меня потемнело в глазах. Я обернулся к матери. Она стояла белая как мел, вцепившись в перила.
— Как купили? — выдавил я. — У кого?
— У женщины, — сказала хозяйка. — Молодая такая, симпатичная. Сказала, что продаёт квартиру родственницы по доверенности. Мы все документы через нотариуса оформляли, всё законно. Если есть вопросы — обращайтесь к своему нотариусу.
Она захлопнула дверь.
Я стоял и смотрел на мать. Она мелко тряслась, губы её шевелились, но звука не было.
— Ты слышала? — спросил я тихо. — Продана. Полгода назад. Как раз когда ты болела и подписывала бумаги.
— Дим, я не знала! — мать схватила меня за руку. — Клянусь, не знала! Она сказала, что это временно, что надо оформить, чтобы я могла получать льготы!
— Какие льготы, мать? — я вырвал руку. — Ты что, совсем дура? Подписывать не глядя!
— Я очки не нашла! — зарыдала она. — Она прочитала вслух, я поверила!
Я развернулся и пошёл вниз по лестнице. Мать ковыляла за мной, хватаясь за стены. На улице я сел в машину и стукнул по рулю кулаком. Больно, но легче не стало. Мать забралась на заднее сиденье и тихо плакала.
— Что теперь делать, Дим? Куда нам идти?
Я молча завёл двигатель и поехал обратно. Куда? Я сам не знал. Просто кружил по городу, глядя на мокрые улицы, на людей с зонтами, на автобусы, полные пассажиров. Все куда-то спешили, у всех были дела, а у нас не было ничего.
— Дим, может, к тёте Клаве? — робко предложила мать. — Она в области живёт, дом свой. Пустит переночевать.
— Звони, — буркнул я.
Мать достала телефон, набрала номер. Долго говорила, всхлипывая, потом нажала отбой.
— Не берёт, — сказала она. — Может, на работе.
Я остановил машину у обочины и устало откинулся на спинку. В голове был полный сумбур. И вдруг меня осенило: Катя же сказала, что документы на дядину квартиру у неё. Значит, она их не уничтожила, а просто забрала. Может, она их не продавала? Может, та женщина в квартире врёт?
Я развернулся и поехал обратно к офису Кати. Охрана на входе была та же.
— Слушай, — обратился я к парню. — А Катя, Соболева, она сегодня на работе была? Я могу с ней увидеться?
— Была утром, — ответил охранник. — Забрала трудовую книжку и ушла. Оставила для вас конверт. Я чуть не забыл. Подождите.
Он ушёл в стеклянную будку и вернулся с плотным жёлтым конвертом. На нём было написано: «Дмитрию».
Я взял конверт, разорвал его прямо там. Внутри лежала флешка и короткая записка. Я прочитал: «Ты хотел жить с мамой? Живи. А мне надоело быть вещью. Посмотри видео и пойми, кто из нас предатель».
Я сунул флешку в карман и вышел на улицу. Мать ждала в машине. Я сел за руль, включил зажигание и поехал куда глаза глядят. Нужно было место, где можно спокойно посмотреть, что на флешке.
— Что там? — спросила мать.
— Потом, — отрезал я.
Я заехал на какую-то тихую улицу, припарковался у тротуара. Достал телефон, через переходник подключил флешку. Мать высунулась с заднего сиденья.
— Не смотри, — сказал я. — Сама потом.
Но она не слушала.
На экране появилось видео. Качество было плохое, но разобрать можно. Наша кухня, стол, на столе чашки. За столом сидит моя мать, а напротив неё — какой-то мужчина, незнакомый, пожилой, с седыми усами. Я никогда его не видел. Они о чём-то говорят, но звука нет. Потом видео сменяется другим — та же кухня, мать одна, она звонит по телефону, говорит, жестикулирует. И вдруг я слышу голос. Катя, видимо, наложила звук или включила микрофон.
— …ты понял? — говорит мать в трубку. — Квартиру брата продадим, деньги пополам. А этого дурака с его женой я выживу. Она мне надоела. Пусть катятся куда хотят.
— А если сын узнает? — голос из трубки глухой, но разобрать можно.
— А что он узнает? — смеётся мать. — Он тряпка, маменькин сынок. Я им вертеть как хочу буду. Главное, чтобы Катька не догадалась. Но она у меня на коротком поводке. Я ей такое обещание дала, что она до конца жизни работать на меня будет. Скажу, что квартиру на неё перепишу, если за мной ухаживать будет. А после моей смерти — нищему она ничего не получит. Я всё на Диму оформлю. Но пока пусть ишачит.
У меня руки опустились. Я смотрел на экран и не верил своим глазам. Это моя мать? Которая меня растила, которая всегда говорила, что я её единственная опора? Она всё это время играла со мной? И с Катей?
Следующее видео — мать с тем же мужчиной, они сидят в кафе, пьют кофе. На этот раз звук есть.
— Вить, ты главное, не торопись, — говорит мать. — Квартиру продадим, деньги получим. А Катьку я выживу к тому времени. Скажу Диме, что она воровка, что она документы украла. Он поверит. Он всегда мне верит.
— А если не поверит? — спрашивает мужчина.
— Поверит, — усмехается мать. — Я его двадцать пять лет воспитывала. Он у меня из рук ест. И невестку эту терпит только потому, что я разрешила. Как только скажу — выгонит. Вот увидишь.
Дальше идут ещё куски. Мать обсуждает с этим Витей, как подделать подписи, как оформить дарственную на квартиру, как потом обвинить Катю во всех грехах. Я смотрел и холодел. Оказывается, мать готовила этот план давно. А Катя, видимо, установила скрытые камеры, потому что чувствовала опасность. Или просто хотела доказательства.
Я выключил видео и повернулся к матери. Она сидела с открытым ртом, глаза её бегали.
— Ну? — спросил я тихо. — Будешь что-то объяснять?
— Дим, это монтаж! — закричала она. — Она всё подделала! Катя — сука, она специально!
— Заткнись, — сказал я.
Мать замолчала. Я смотрел на неё и видел чужого человека. Ту, которую считал самой близкой, самую родную. Она всё это время манипулировала мной, использовала Катю, обманывала, воровала. А я был слепым щенком, который выполнял её команды.
— Кто этот Витя? — спросил я. — Дядя Витя, про которого ты вчера говорила?
Мать молчала, вжавшись в сиденье.
— Я спрашиваю, кто он?
— Знакомый, — прошептала она. — Давний.
— Любовник?
— Не твоё дело!
— Моё, — я повысил голос. — Потому что из-за тебя и твоего любовника я потерял жену, квартиру, деньги! Из-за тебя я стал бомжом!
— Я не знала, что так получится! — зарыдала мать. — Я хотела как лучше! Чтобы у тебя было, чтобы ты не пропал!
— Чтобы у меня было? — я засмеялся нехорошим смехом. — Ты хотела, чтобы я остался при тебе, как привязанный. Чтобы Катя ушла, а ты командовала дальше. Ты никогда не хотела мне добра. Ты хотела только себя.
Я завёл машину и рванул с места. Мать закричала, схватилась за ручку двери.
— Куда ты? Дим, остановись!
Я не отвечал. Я просто ехал, куда глаза глядят. По улицам, по проспектам, мимо домов и магазинов. Мне хотелось убежать от всего этого кошмара. От матери, от лжи, от самого себя.
Остановился я только через час, за городом, у какого-то леса. Дождь кончился, тучи расходились, проглянуло солнце. Я вышел из машины, опёрся на капот и закурил, хотя бросил пять лет назад. Мать осталась в салоне, тихо плакала.
Я смотрел на мокрые деревья и думал о Кате. О том, как она всё это вынесла. Пять лет молча, без жалоб, без скандалов. Терпела мать, терпела моё равнодушие. И всё это время, наверное, собирала доказательства. Готовилась к побегу. А я даже не заметил.
Мне стало стыдно. Не перед матерью, а перед собой. За то, что был слепым, слабым, никчёмным. За то, что позволил матери управлять своей жизнью. За то, что не защитил Катю.
Я вернулся в машину. Мать сидела, съёжившись на заднем сиденье, и смотрела на меня заплаканными глазами.
— Дим, прости меня, — прошептала она. — Я дура старая. Я всё исправлю.
— Как ты исправишь? — устало спросил я. — Квартиру вернёшь? Деньги? Катю?
— Я поговорю с ней, — зачастила мать. — Я объясню, что это не я, что это Витька всё придумал. Что я не хотела.
— А видео? — я посмотрел на неё в упор. — Ты там сама всё говорила. Сама. Без Вити.
Мать замолчала. Отвела глаза.
Я завёл двигатель и поехал обратно в город. Нужно было где-то ночевать. Денег почти не осталось, только мелочь в кармане. Карты заблокированы. Я вспомнил, что у меня есть друг Серёга, с которым мы когда-то работали. Может, пустит на пару дней.
Я набрал его номер. Серёга ответил быстро.
— Димка, здорово! Сколько лет, сколько зим!
— Серёг, выручай, — сказал я. — Случилось у меня. Можно к тебе на пару дней?
— А что случилось? — насторожился друг.
— Потом расскажу. Приеду, объясню.
— Приезжай, — вздохнул Серёга. — Адрес помнишь?
Я помнил. Это был спальный район на окраине, хрущёвка, теснота, но сейчас я был рад и этому.
Через час мы уже сидели на кухне у Серёги. Он с женой, Наташей, поили нас чаем и слушали мой сбивчивый рассказ. Мать молчала, только иногда всхлипывала. Серёга смотрел на меня с сочувствием, Наташа — с плохо скрываемой неприязнью к матери.
— Ну дела, — протянул Серёга. — А ты в полицию обращался?
— Обращался. Бесполезно. Катя всё законно оформила, а мать подписала.
— А эта флешка? — спросила Наташа. — Там же доказательства, что твоя мать с любовником сговор была.
— Это против матери, а не против Кати, — объяснил я. — Катя тут ни при чём. Она просто защищалась.
— Ну и что теперь делать будешь?
Я не знал. Сидел и смотрел в кружку с остывшим чаем. Мать рядом мелко тряслась. Жалкая, старая, раздавленная. И вдруг я понял: больше я с ней жить не буду. Хватит. Пусть сама разбирается со своим Витей, со своими проблемами. Я устал.
— Мам, — сказал я громко. — Ты завтра поедешь к этому своему Вите. И решишь с ним все вопросы. А я пойду искать Катю.
Мать подняла на меня глаза.
— Зачем?
— Хочу понять, можно ли всё исправить. Если нет, то хотя бы извиниться. За себя и за тебя.
— Она не простит, — прошептала мать.
— Это уж моё дело, — ответил я.
Ночью я лежал на раскладушке в маленькой комнате Серёги и смотрел в потолок. Рядом, на полу на матрасе, посапывала мать. Я думал о Кате, о её улыбке на лестнице, о её спокойном голосе в телефоне. Где она сейчас? Что делает? Может, уже уехала из города? Или сидит в какой-нибудь квартире и пьёт чай, радуясь, что избавилась от нас?
Я достал телефон, набрал её номер. Длинные гудки, потом автоответчик: «Абонент временно недоступен». Я набрал снова — то же самое.
Перед глазами всплыло видео, где мать говорит про Катю: «Она у меня на коротком поводке». А оказалось, что это мать была на поводке у своей жадности и злости. А я — у матери.
Завтра я найду Катю. Чего бы это ни стоило.
Прошёл месяц. Месяц, который перевернул всю мою жизнь. Я снимал маленькую комнату в коммуналке на окраине, работал в такси, развозил людей по их делам и слушал их разговоры о работе, детях, проблемах. Чужие голоса заполняли пустоту внутри, но не могли заглушить мыслей о Кате.
Мать жила в доме престарелых. Я устроил её туда через две недели после того, как мы поселились у Серёги. Дольше оставаться у друзей было нельзя, да и мать с каждым днём становилась всё невыносимее. Она плакала, жаловалась на сердце, требовала, чтобы я нашёл того Витю и заставил его вернуть деньги. Я нашёл. Витя оказался старым знакомым матери, с которым она крутила роман ещё при живом отце. Когда я пришёл к нему, он сначала отпирался, а потом, прижатый к стене моими вопросами и флешкой, признался, что мать сама втянула его в эту аферу. Деньги, вырученные за продажу дядиной квартиры, они поделили, но большую часть мать забрала себе. А потом, когда всё рухнуло, Витя исчез. Снял все свои сбережения и уехал к дочери в другой город. Мать осталась ни с чем.
Я не жалел её. Впервые в жизни я смотрел на неё и не чувствовал ничего, кроме усталости. Она разрушила мою семью, мою жизнь, моё будущее. И ради чего? Ради денег, которых в итоге не получила.
— Дим, не бросай меня, — просила она, когда я вёз её в дом престарелых. — Я же мать. Я же тебя растила.
— Растила, — согласился я. — Чтобы потом управлять мной всю жизнь. Хватит, мам. Я вырос.
Она осталась там, в чистом, но казённом помещении, среди таких же одиноких стариков. Я платил за её содержание из тех денег, что зарабатывал в такси. Этого было достаточно, чтобы она не голодала и не мёрзла. Но чтобы любить её — этого во мне больше не было.
Я искал Катю. Обзвонил всех её подруг, обошёл все места, где она могла быть. Никто ничего не знал. В её бывшей фирме сказали, что она уволилась и уехала в другой город. Куда — не говорили, ссылаясь на тайну личных данных. Я уже почти отчаялся, когда однажды вечером, развозя заказы, увидел её.
Она стояла на остановке, с маленьким чемоданом, и ждала автобус. Я сначала не поверил своим глазам, думал, показалось. Но это была она. Катя. В том самом старом пальто, в котором ушла в ту ночь. Только лицо стало другим. Спокойное, умиротворённое, без тени той усталости, что была раньше.
Я резко затормозил, выскочил из машины и подбежал к ней.
— Катя!
Она обернулась, и в глазах её мелькнуло удивление. Но не радость. Скорее, сожаление.
— Дима, — сказала она тихо. — Зачем ты здесь?
— Я искал тебя, — выпалил я. — Весь месяц. Хотел поговорить.
— Мы всё уже сказали, — она отвернулась, глядя на дорогу. — Автобус скоро.
— Катя, прошу. Посиди со мной пять минут. В машине. Не уезжай, не выслушав.
Она помолчала, потом медленно кивнула. Мы сели в машину. Я выключил двигатель, повернулся к ней. В салоне пахло бензином и её духами — теми самыми, цветочными.
— Ты как? — спросил я глупо.
— Нормально, — ответила она. — Устроилась на новую работу, снимаю квартиру. Живу.
— Где?
— Далеко. Не скажу.
Я кивнул. Понимал, что не имею права спрашивать.
— Кать, я хотел извиниться. За всё. За то, что не защищал, за то, что позволял матери тебя унижать, за то, что был слепым идиотом. Ты заслуживала другого.
Она смотрела в окно, на проезжающие мимо машины. Молчала.
— Я знаю про Витю, — продолжил я. — Знаю, что мать сама всё придумала. Знаю, что ты не воровка и не мошенница. Ты просто защищалась. Я видел видео. Там всё понятно.
— Видео, — усмехнулась Катя. — Думаешь, я их ставила, чтобы отомстить? Нет, Дима. Я ставила, потому что боялась. Твоя мать каждый день говорила, что выживет меня, что у неё есть план. Я хотела знать, что она задумала, чтобы защитить себя. И тебя заодно.
— Меня?
— Тебя, — она повернулась и посмотрела мне в глаза. — Ты думаешь, я не видела, как она тобой манипулирует? Ты как ребёнок был, каждое её слово ловил. Я пыталась тебе объяснить, а ты не слушал. Ты всегда выбирал её. Даже когда она была неправа.
Я опустил голову. Это была правда. Горькая, обидная, но правда.
— Квартиру вашу я не забрала, — сказала Катя. — Она по документам моя, но я её не трону. Можешь жить. Я вышлю тебе доверенность на управление. А когда мать твоя умрёт, перепишу обратно. Мне чужого не надо.
— А дядина квартира? — спросил я. — Та, что продали?
— Её продала твоя мать, — жёстко сказала Катя. — Через Витю. Я только помогла с документами, потому что она просила. Я думала, она действительно хочет продать, чтобы вам с деньгами легче жилось. А она меня же и подставила. Но доказательств у меня нет, а у неё есть моя подпись на некоторых бумагах. Так что формально я соучастница. Но деньги все у неё и у Вити. Я ни копейки не взяла.
— А кредит на меня? — спросил я. — Ты оформила?
— Оформила, — кивнула Катя. — Но не для себя. Ты помнишь, год назад ты хотел вложиться в тот дурацкий бизнес с Серёгой? Я знала, что это лохотрон, но ты не слушал. Я оформила кредит на себя, чтобы у тебя не было денег на эту авантюру. А когда ты одумался, я погасила его из своих. А потом, когда мать начала свои игры, я переоформила его на тебя, чтобы при разводе ты не мог претендовать на мои сбережения. Глупо, да?
Я смотрел на неё и не верил. Она спасала меня от моих же ошибок, а я даже не знал.
— Катя, прости меня, — сказал я. — Я дурак. Я всё понял. Поздно, но понял.
— Не поздно, Дима, — она вздохнула. — Для тебя не поздно. Ты ещё молодой, всё можешь начать заново. Без матери, без меня, сам. У тебя получится.
— А мы? — спросил я с надеждой. — У нас может получиться?
Она покачала головой.
— Нет, Дима. Я тебя любила. Очень. Пять лет терпела, ждала, надеялась. Но в ту ночь, когда ты вытолкал меня за дверь, я поняла: всё кончено. Я не хочу больше ждать. Я хочу жить. Без унижений, без лжи, без твоей матери. Я уезжаю сегодня. Навсегда.
— Куда?
— В другой город. Большой. Там у меня работа, квартира, новая жизнь. И, может быть, новый человек. Я ещё не знаю.
У меня сжалось сердце.
— Счастлива будешь? — спросил я.
— Постараюсь, — она улыбнулась. — А ты будь счастлив, Дима. Ты хороший, просто слабый. Иди к психологу, разберись с матерью, начни жить своей головой. Ты сможешь.
Она открыла дверь и вышла. Я смотрел, как она идёт к остановке, как садится в подошедший автобус. В последний момент она обернулась и помахала рукой. Я махнул в ответ.
Автобус уехал, скрылся за поворотом. Я остался один в машине, на пустой улице, под холодным осенним дождём.
Я долго сидел, сжимая руль. Потом завёл двигатель и поехал. Куда? Сначала к дому престарелых. Нужно было сказать матери, что я больше не буду платить за её содержание, если она не признается во всём и не вернёт деньги, которые украла у нас с Катей. Пусть продаёт свои драгоценности, пусть просит у Вити, пусть работает. Я больше не её мальчик.
Я зашёл в палату. Мать сидела у окна, смотрела на дождь. Увидев меня, она оживилась.
— Димка, сыночек! Наконец-то! А я тут совсем одна, тоска зелёная. Забери меня отсюда, а?
— Нет, мам, — сказал я. — Ты останешься здесь.
Она замерла, не веря своим ушам.
— Как это нет? Ты что, мать родную бросаешь?
— Я не бросаю, — ответил я. — Я просто перестаю быть твоей тряпкой. Ты украла у меня жену, деньги, квартиру. Ты разрушила мою жизнь. Живи теперь сама.
— Да как ты смеешь! — закричала она. — Я тебя растила! Я для тебя всё делала!
— Ты делала для себя, — перебил я. — Я всё знаю. И про Витю, и про дядину квартиру, и про твои планы. Хватит врать.
Мать побледнела, потом побагровела. Она открыла рот, чтобы закричать снова, но я не дал.
— Если ты не успокоишься, я подам на тебя в суд. За мошенничество. У меня есть видео, где ты всё обсуждаешь. Ты сядешь, мама. А я не хочу, чтобы моя мать сидела в тюрьме. Поэтому живи здесь. Я буду платить, как договаривались. Но видеть тебя больше не хочу.
Я развернулся и вышел, не слушая её крики. В коридоре ко мне подошла медсестра.
— Всё в порядке? — спросила она.
— Да, — ответил я. — Присмотрите за ней.
Я вышел на улицу. Дождь кончился, из-за туч выглянуло солнце. Я сел в машину, посмотрел на телефон. Там было сообщение от Кати. Я открыл.
«Дима, я оставила тебе ключи от квартиры в нашем почтовом ящике. Живи. И прости меня за всё. Я не хотела тебя обидеть, просто устала. Будь счастлив. Прощай».
Я откинулся на спинку и закрыл глаза. Всё закончилось. По-настоящему закончилось. Впереди была пустота, которую предстояло заполнить чем-то новым. Чем? Я пока не знал.
Я завёл машину и поехал к дому. К нашему дому, где теперь буду жить один. В почтовом ящике действительно лежали ключи, а вместе с ними маленькая записка: «Документы на квартиру у нотариуса. Придёшь — отдадут. Катя».
Я поднялся в квартиру. Всё было по-прежнему, только вещей Кати не было. Пустота, чистота, тишина. Я прошёл на кухню, сел за стол, за которым мы столько раз ужинали. На столе лежала её фотография — та, где она улыбается, молодая, счастливая. Я взял её в руки и долго смотрел.
Потом достал телефон и набрал номер психолога, который мне когда-то советовал Серёга.
— Алло, здравствуйте, — сказал я. — Мне нужна помощь.
А вечером я поехал на вокзал. Не чтобы вернуть Катю — поезд ушёл утром. Просто посмотреть на поезда, на людей, на рельсы, уходящие вдаль. Я стоял на перроне, пил кофе из бумажного стаканчика и думал о том, что жизнь продолжается. Что я ещё молодой, что у меня есть руки, голова, машина. Что я могу всё начать заново.
В кармане зазвонил телефон. Я посмотрел на экран — мать. Я нажал отбой. Телефон зазвонил снова. Я нажал отбой и выключил звук.
Потом допил кофе, выбросил стакан в урну и пошёл к машине. Нужно было работать. Нужно было жить.
Я завёл двигатель и поехал в ночь. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, редкие фонари, фигуры прохожих. Я ехал и думал о Кате. О том, какой она была, какой стала, какой будет без меня. И вдруг понял: я отпускаю её. Впервые в жизни я отпускаю человека, не пытаясь удержать, не слушая мать, не боясь одиночества.
Я отпускаю. И от этого становится легко.
На следующее утро я поехал к нотариусу. Забрал документы на квартиру. Теперь она официально была моей. Катя всё оформила правильно, без обмана. Просто переписала на меня, оставив себе только право на развод.
Через неделю я получил повестку в суд. Развод был быстрым и спокойным. Катя не пришла, прислала своего представителя. Мы развелись без дележа имущества, потому что имущества, по сути, не было. Квартира, которую она мне оставила, была моей личной собственностью, машина — тоже. Кредитов не осталось.
После суда я вышел на улицу и долго стоял, глядя в небо. Свобода. Странное чувство, когда ты один, но при этом свободен. От матери, от её контроля, от вечного напряжения. От лжи.
Я решил продать квартиру. Ту самую, где мы жили с Катей и матерью. Слишком много боли она в себе хранила. Купил небольшую студию в новом районе, подальше от тех мест. Остаток денег положил на счёт. Решил, что через год, когда всё устаканится, может быть, открою своё дело. Небольшое. Или куплю домик за городом.
Мать звонила каждый день. Я не брал трубку. Потом она перестала. Я платил за её содержание в доме престарелых, но не навещал. Может, когда-нибудь, через много лет, я смогу простить её. Но не сейчас. Сейчас во мне жила только пустота и тихая грусть.
Прошёл год. Я работал, водил такси, иногда встречался с Серёгой, ходил в кино, читал книги. Постепенно жизнь наполнялась новыми красками. Я даже начал встречаться с одной женщиной, Надей, разведённой, с ребёнком. Она была доброй, спокойной, не требовала от меня невозможного. Мы ходили в парк, кормили уток, говорили о всякой ерунде. Я думал, что, может быть, это и есть счастье. Тихое, простое, без надрыва.
Но иногда по ночам я просыпался и вспоминал Катю. Её улыбку, её запах, её голос. И тогда становилось больно. Не так, как в первый месяц, а глухо, ноюще. Я знал, что никогда больше её не увижу. И это было правильно.
Однажды, развозя пассажира, я проезжал мимо её бывшей работы. Автоматически сбросил скорость, посмотрел на стеклянные двери, за которыми когда-то она проводила столько времени. И вдруг увидел её.
Она выходила из здания, с папкой в руках, в красивом пальто, с прической, улыбающаяся. Рядом с ней шёл мужчина, высокий, седоватый, солидный. Он открыл перед ней дверь дорогой машины, она села, улыбнулась ему. И уехала.
Я остановился у обочины и долго смотрел вслед. Сердце колотилось где-то в горле. Значит, она вернулась. Или приехала в командировку. Или это вообще не она, просто показалось.
Но я знал, что это была она.
Вечером я набрал её номер. Телефон был включён. Длинные гудки, потом тишина. Я уже хотел сбросить, как вдруг услышал голос.
— Алло, Дима.
Я чуть не выронил трубку.
— Катя, — выдохнул я. — Ты как?
— Хорошо, — ответила она. — Я в городе проездом. Завтра уезжаю.
— Я видел тебя сегодня, — сказал я. — С тем мужчиной. Это твой…?
— Мой муж, — просто сказала Катя. — Мы поженились три месяца назад. Он хороший человек.
Я молчал. В голове билась одна мысль: опоздал. Навсегда опоздал.
— Я рад за тебя, — сказал я наконец. — Правда.
— Спасибо, — она помолчала. — А ты как?
— Нормально. Работаю, живу. С матерью не общаюсь.
— Это правильно, — сказала Катя. — Дима, я должна тебе кое-что сказать. Тот кредит, который я оформила на тебя год назад… Я не говорила, но часть тех денег я отдала твоей матери. Она просила, говорила, что на операцию. Я поверила. А она их Вите отдала. Я потом нашла документы. Так что формально ты должен мне, но я прощаю.
— Кать, зачем ты мне это говоришь?
— Чтобы ты знал. Чтобы не считал меня совсем уж стервой. Я не хотела тебя обманывать, я хотела помочь. Но получилось как всегда.
— Я знаю, — сказал я. — Я всё знаю. И про мать, и про Витю. Ты не виновата.
— Спасибо, — она вздохнула. — Ну, будь счастлив, Дима. Прощай.
— Прощай, Катя.
Она отключилась. Я долго сидел с телефоном в руке, потом убрал его в карман и поехал домой.
Ночью я не спал. Лежал и смотрел в потолок, вспоминая всё, что было. Пять лет жизни, пять лет ошибок, пять лет любви, которую я не сберёг. И вдруг понял: я благодарен Кате. За всё. За то, что была, за то, что научила меня видеть, за то, что ушла вовремя. Если бы не она, я бы так и остался маменькиным сынком, тряпкой, неудачником.
Утром я позвонил матери. Впервые за год.
— Алло, — сказал я. — Как ты?
— Димка, сыночек! — закричала она. — Ты объявился! Я уж думала, помру, и не увижу тебя!
— Не помрёшь, — сказал я. — Я приеду завтра. Поговорим.
Я положил трубку и посмотрел в окно. Там вставало солнце, яркое, весеннее. Начинался новый день. Новая жизнь.
Я вышел на улицу, сел в машину и поехал по делам. Впереди была работа, встречи, планы. А в зеркале заднего вида оставалось прошлое. Я смотрел на него и улыбался. Потому что знал: я всё сделал правильно. Наконец-то правильно.
Через полгода я продал студию и купил небольшой дом за городом. С садом, с верандой, с видом на лес. Туда я перевёз мать из дома престарелых. Она постарела, сдала, перестала командовать. Мы жили рядом, но не вместе. У каждого был свой угол. Иногда я заходил к ней, пил чай, слушал её воспоминания. Она больше не говорила плохо о Кате. Только вздыхала и говорила: «Зря мы тогда, сынок. Зря».
Я не спорил. Просто кивал и уходил к себе.
А однажды, разбирая старые вещи, я нашёл фотографию. Мы с Катей, молодые, счастливые, на фоне моря. Наш единственный совместный отпуск. Я долго смотрел на неё, потом убрал в альбом. Спрятал далеко, чтобы не тревожить сердце.
Но иногда, в тихие вечера, я достаю этот альбом и смотрю. И вспоминаю. И благодарю судьбу за то, что она была в моей жизни.
Даже если всё кончилось. Даже если никогда не вернётся.
Спасибо тебе, Катя.
За всё.
Сын и невестка решили продать квартиру свекрови без спроса, но не ожидали чья фамилия в документах