— Эта нахалка посмела купить себе новые сапоги, вместо того, чтобы отдать деньги мне, на замену окон! Я пустила вас пожить к себе, чтобы вы

Юля замерла, не успев сделать спасительный шаг через порог их с Максимом комнаты. Она всего лишь хотела тихо пройти, переодеться и спрятать коробку в глубину шкафа, под ворох зимних свитеров. Не вышло. Свекровь материализовалась из кухни, вытирая руки вафельным полотенцем, на котором бурым пятном расплывался след от свеклы. В полумраке коридора она напоминала постового, поймавшего нарушителя комендантского часа.

— Пакет, говорю, покажи, — Зинаида Петровна не просила, она требовала. В её интонации не было любопытства, только холодный, расчетливый интерес таможенника, подозревающего контрабанду. — Логотип знакомый. Обувной, что ли?

Юля глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри натягивается пружина раздражения. Она работала девять часов на ногах, потом полчаса тряслась в переполненной маршрутке, и меньше всего ей сейчас хотелось отчитываться за то, на что она потратила собственные, честно заработанные деньги. Но правила общежития, установленные в этой квартире три месяца назад, подразумевали полную прозрачность. Или, как это называла свекровь, «семейную консолидацию бюджета».

— Сапоги, Зинаида Петровна. Зимние, — коротко ответила Юля, ставя пакет на пуфик. Скрывать было бессмысленно — чек лежал в коробке, а ценники свекровь умела определять на глаз лучше любого товароведа.

— Сапоги… — протянула женщина, медленно подходя ближе. Она вытерла руки еще раз, тщательно, каждый палец, прежде чем прикоснуться к чужой покупке. — А старые чем не угодили? Те, черные, на тракторной подошве? Им сносу нет.

— У них подошва лопнула поперек. Я вчера домой с мокрыми носками пришла. И супинатор вылетел, ходить больно.

— Лопнула… — эхом повторила Зинаида Петровна. Она бесцеремонно залезла в пакет, достала коробку и открыла крышку. Запахло новой кожей и клеем. — В ремонт отнести ума не хватило? Там делов на триста рублей — заклеить и профилактику поставить. А тут…

Она выудила один сапог, повертела его в руках, помяла кожу, проверяя качество, и с брезгливой гримасой заглянула внутрь, ища ценник.

— Натуральная кожа? — спросила она так, будто обвиняла невестку в употреблении запрещенных веществ. — Мех, гляжу, тоже не чебурашка. Сколько?

— Пять с половиной тысяч. Это со скидкой, — Юля попыталась забрать сапог, но свекровь вцепилась в голенище мертвой хваткой.

— Пять с половиной… — Зинаида Петровна медленно опустила сапог обратно в коробку, словно это была дохлая крыса. Она подняла глаза на невестку, и в них плескалась холодная, рассудочная ярость. — Ты в своем уме, девочка? Мы на прошлой неделе сидели за столом, считали. Я вам русским языком объясняла: профиль «Рехау» дорожает с первого числа. Каждая копейка на счету. А ты пять с половиной тысяч выкидываешь на ветер?

— Я не могу ходить босиком по снегу, Зинаида Петровна. Это необходимость, а не роскошь.

— Необходимость — это теплые окна на кухне, чтобы меня не продуло, пока я вам, дармоедам, борщи варю! — голос свекрови начал набирать высоту, но она тут же осеклась, переходя на зловещий шепот. — У тебя есть сапоги. Старые, но крепкие. Подумаешь, трещинка. Пакет на носок надела — и сухо. Я так в девяностые пять лет отходила, и ничего, не развалилась. А тебе, видать, статус не позволяет? Королева бензоколонки?

Юля молча взяла коробку. Она знала этот тон. Сейчас начнутся воспоминания о тяжелой молодости, о том, как Максимку в пеленки заворачивали из старых простыней, и как они с покойным мужем каждую копейку в сберкассу несли.

— Я купила их на свою зарплату, — твердо сказала Юля, глядя свекрови в переносицу. — Мы с Максимом откладываем вам на окна. Но я не буду жертвовать здоровьем ради пластиковой рамы.

— Твоя зарплата? — Зинаида Петровна усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — В моем доме нет «твоей» и «моей» зарплаты, пока вы живете здесь на всем готовом. Вы здесь не платите ни за аренду, ни за коммуналку в полном объеме, только счетчики. Я вас пустила, чтобы вы накопили на ипотеку и мне помогли ремонт добить. А получается, я вас содержу, а вы шикуете?

Свекровь резко развернулась и пошла на кухню, громко шаркая тапками.

— Иди, иди в свою комнату, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Примеряй обновки. Радуйся. Только когда Максим придет, мы с ним поговорим. Серьезно поговорим. Я не позволю, чтобы в моем доме транжирство процветало.

Юля вошла в комнату и прикрыла дверь. Руки у неё слегка дрожали, но не от страха, а от унизительного ощущения, что её только что вываляли в грязи. Она посмотрела на новые сапоги. Красивые, удобные, теплые. Обычные человеческие сапоги. Но в этой квартире они выглядели как украденное сокровище, как преступление против святой цели — замены кухонного окна, которое и так было вполне нормальным, просто деревянным.

Она слышала, как на кухне Зинаида Петровна гремит кастрюлями, но делает это с особым, демонстративным ожесточением. Свекровь не просто готовила ужин — она готовилась к войне. На кухонном столе, Юля знала наверняка, уже лежала раскрытая тетрадь в клеточку — знаменитая «амбарная книга», где каждый рубль, потраченный невесткой на прокладки или дезодорант, был занесен в графу «нецелевые расходы».

— Ничего, — прошептала Юля, убирая коробку под кровать, словно прятала улику. — Максим поймет. Он видел мои старые ботинки. Он поймет.

Но в глубине души она знала: сегодня вечером понимания не будет. Будет суд. И приговор уже вынесен, осталось только огласить его в присутствии второго подсудимого.

Звук поворачивающегося в замке ключа прозвучал как сигнал к началу второго акта. Максим вошел в квартиру, стряхивая снег с плеч, и по привычке крикнул «Я дома!», но в ответ его встретила лишь гулкая, неестественная тишина. Из кухни не доносилось ни шкворчания сковородки, ни звона посуды, хотя время было ужинать. Только тяжелый запах валерьянки смешивался с ароматом остывающего борща.

— Руки мой и сразу на кухню, — голос матери прозвучал сухо, без приветствия. — Разговор есть. И Юлю позови, она там у себя забаррикадировалась, как партизан.

Когда Максим, недоуменно переглянувшись с женой в коридоре, вошел в кухню, сцена уже была подготовлена. Зинаида Петровна сидела во главе стола, отодвинув в сторону хлебницу и сахарницу. Перед ней лежала раскрытая общая тетрадь в клеточку — тот самый гроссбух, который все в семье называли «амбарной книгой». Страницы её были исписаны мелким, убористым почерком, где каждая графа была подчеркнута по линейке красной пастой.

— Садитесь, — кивнула она на табуретки. — Будем подбивать итоги месяца. А то я гляжу, у нас дебет с кредитом не сходится, и дыра в бюджете растет, как озоновая.

Юля села на краешек стула, чувствуя себя школьницей на педсовете. Максим, уставший после смены на заводе, потер переносицу:

— Мам, давай поедим сначала? Я с обеда маковой росинки во рту не держал.

— Сытый голодного не разумеет, а должник кредитора — тем более, — отрезала Зинаида Петровна, надевая очки на кончик носа. — Поедите, когда разберемся, кто у нас в доме крысит деньги из общего котла.

Она демонстративно послюнявила палец и перелистнула страницу.

— Итак, смотрим коммуналку. Вода горячая — плюс три куба к норме. Это кто у нас по полчаса в душе намывается? Максим, ты? Нет, ты быстро моешься. Значит, невестка. Юля, ты думаешь, вода бесплатная? Счетчик крутится, как бешеный. Я пенсию не для того получаю, чтобы водоканал спонсировать.

— Зинаида Петровна, я принимаю душ десять минут, — тихо возразила Юля. — И я, между прочим, даю деньги на оплату счетов. Половину суммы.

— Ты даешь деньги на еду и проживание! — голос свекрови стал жестче. — А перерасход ресурсов — это уже вредительство. Свет в коридоре вчера горел двадцать минут, пока ты по телефону трещала. Лампочка, между прочим, сто ватт. Копейка рубль бережет, слышала такое? Но это все цветочки. Ягодки у нас в другой графе.

Зинаида Петровна сняла очки и положила их на тетрадь, глядя на сына пронзительным взглядом прокурора.

— Максим, ты в курсе, что твоя жена сегодня совершила крупную покупку, не согласовав с семейным советом?

Максим удивленно посмотрел на Юлю. Та сидела, опустив глаза, сжимая руки в замок.

— Какую покупку? Мам, о чем ты?

— О сапогах, сынок. О роскошных кожаных сапогах за пять с половиной тысяч рублей. Пять с половиной! — она выделила эту сумму так, будто речь шла о покупке личного острова. — Мы с тобой вчера вечером сидели, считали. Мне замерщик из оконной фирмы звонил. Сказал, если внесем предоплату до пятницы, они нам скидку на профиль сделают и москитную сетку в подарок дадут. Нам не хватало ровно шесть тысяч. И я рассчитывала, что с Юлиной зарплаты мы эту дыру закроем.

— Мам, подожди, — Максим нахмурился. — Но у Юли действительно обувь развалилась. Я сам видел, там подошва пополам лопнула, она с мокрыми ногами приходит. Заболеет же. Лекарства дороже встанут.

— Заболеет? — Зинаида Петровна фыркнула. — Я всю жизнь в войлочных ботинках ходила, и ничего, здоровая как бык. А если подошва лопнула — есть обувной клей «Момент», стоит сто рублей. Есть мастерская за углом, где набойки ставят и профилактику делают. Зачем покупать новые, когда можно починить старые? Это, сынок, называется расточительство. Это называется жить не по средствам.

— Зинаида Петровна, те сапоги ремонту не подлежат, — твердо сказала Юля, поднимая взгляд. — Мастер сказал, что там супинатор сломан и кожа лопнула у основания. Их только на помойку. Я не могу ходить на работу в рванье. Я работаю с людьми.

— С людьми она работает… — передразнила свекровь, обращаясь к потолку. — А я, значит, не человек? Я тут на кухне, с этими щелями в рамах, мерзну каждый день, пока вам, господам, ужины готовлю? Мне дует! У меня спину тянет! Я надеялась, что мы семья. Что мы одна команда. Что мы к одной цели идем. А получается, что я тут экономлю на всем, лишний кусок сыра не съем, а невестка себе обновки покупает?

Она резко захлопнула тетрадь. Звук удара по столу заставил ложки в стакане звякнуть.

— Ты, Юля, не сапоги купила. Ты у меня окно украла. Вот что ты сделала. Ты комфорт матери своего мужа променяла на тряпку.

— Это не тряпка, это необходимость! — голос Максима тоже начал повышаться. — Мам, прекрати. Мы дадим на окна в следующем месяце. Получу премию и добавим.

— В следующем месяце акция кончится! — взвизгнула Зинаида Петровна, впервые теряя маску холодного спокойствия. — В следующем месяце будет дороже на десять процентов! Ты понимаешь, что она нас в долги вгоняет своей безалаберностью? Сегодня сапоги, завтра сумочку захочет, послезавтра шубу? А мать пусть на сквозняке подыхает?

— Никто не подыхает! — Юля встала из-за стола. — Я купила вещь на свои заработанные деньги. Я не брала у вас ни копейки. Почему я должна отчитываться за каждый рубль? Мы договаривались, что скидываемся на еду и коммуналку, и откладываем по возможности. Я не подписывалась отдавать вам всю зарплату под ноль!

Зинаида Петровна медленно поднялась. Она была маленького роста, но сейчас казалась огромной, заполняющей собой все пространство маленькой кухни.

— Ах, вот как мы заговорили? — процедила она ледяным тоном. — «По возможности»? Значит, так. Возможности закончились. Демократия в этом доме отменяется. Раз вы не умеете распоряжаться деньгами, раз у вас ветер в голове, значит, контроль беру я. Полный контроль.

Она уперла руки в бока, глядя на молодых, как строгий надзиратель на провинившихся заключенных. В воздухе повисло тяжелое, вязкое напряжение, в котором тонули остатки семейного тепла.

— С этого дня, — чеканила каждое слово Зинаида Петровна, — вся зарплата — и твоя, Максим, и твоя, Юля, — сдается мне в руки в день получки. Я сама буду решать, что нам покупать, что есть, и во что одеваться. Буду выдавать вам на проезд и на обеды. И не рублем больше. Хватит. Доигрались в самостоятельность. Либо так, либо…

Она сделала паузу, давая словам осесть тяжелой пылью на плечи сына и невестки.

— Либо что? — спросил Максим, глядя на мать так, словно видел её впервые.

— А это мы сейчас и обсудим, — зловеще улыбнулась Зинаида Петровна, снова открывая свою тетрадь. — Садитесь. Разговор только начинается.

В кухне повисла плотная, звенящая тишина, которую нарушало лишь мерное капание неисправного крана. Зинаида Петровна сидела прямо, как школьная директриса перед исключением злостного прогульщика, и барабанила пальцами по клеенчатой скатерти. Этот звук — тук-тук-тук — отбивал секунды, оставшиеся до взрыва.

— Что значит «обсудим»? — голос Максима был глухим, словно он говорил через вату. Он смотрел на мать и не узнавал её. Вместо привычной, пусть и ворчливой женщины, перед ним сидел расчетливый коллектор, готовый вытрясти долг вместе с душой.

— А то и значит, сынок. Демократия закончилась, наступает диктатура пролетариата, — Зинаида Петровна жестко усмехнулась и протянула руку ладонью вверх. Жест был требовательным и не терпящим возражений. — Карты на стол. Обе. И твою, и её. Пин-коды напишите на листочке и вложите в конверт. Я буду выдавать вам на проезд и на обеды в столовой. По двести рублей в день. Хватит с вас.

Юля, до этого сидевшая, опустив плечи, вдруг выпрямилась. В её глазах, обычно мягких и уступчивых, зажегся холодный огонек осознания. Она поняла: это не просто ссора из-за обуви. Это попытка надеть на них ошейник.

— Я не отдам вам свою карту, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Это моя зарплата. Я её зарабатываю, стоя по двенадцать часов на ногах. И я не собираюсь выпрашивать у вас свои же деньги на колготки или гигиеническую помаду.

Зинаида Петровна медленно повернула голову к невестке. Её лицо пошло красными пятнами, а губы сжались в тонкую линию.

— Не отдашь? — переспросила она вкрадчиво. — Значит, жить у меня ты хочешь, водой моей мыться хочешь, газом моим пользоваться хочешь, а вкладываться в семью — нет? Ты думаешь, я не вижу, как ты деньги транжиришь? То кофе на вынос, то журнал глянцевый, теперь вот сапоги за бешеные тысячи!

— Это мои деньги! — Юля повысила голос, впервые за всё время жизни в этой квартире. — Мы платим коммуналку, мы покупаем продукты! Что вам еще нужно? Чтобы мы ползали перед вами на коленях?

Свекровь резко ударила ладонью по столу. Чашка с недопитым чаем подпрыгнула, выплеснув бурую лужицу на скатерть.

— Мне нужно уважение! — рявкнула она так, что стекла в серванте задрожали. — Я вас приютила не для того, чтобы наблюдать этот аттракцион невиданной щедрости!

— Мама…

— Эта нахалка посмела купить себе новые сапоги, вместо того, чтобы отдать деньги мне, на замену окон! Я пустила вас пожить к себе, чтобы вы копили, а не шиковали! Сынок, твоя жена транжира и эгоистка, она нас по миру пустит! Или она сдает мне всю зарплату под отчет, или пусть выметается из моей квартиры!

Максим вскочил, опрокинув табуретку. Грохот падения на секунду заглушил крик матери.

— Мама, ты слышишь себя?! — заорал он, хватаясь за голову. — Какие окна? Какое «по миру»? Мы живем нормально! Мы не голодаем! Зачем тебе наши карты? Это унизительно! Ты хочешь контролировать каждый наш шаг?

— Я хочу порядка! — Зинаида Петровна встала, уперев руки в бока. Сейчас она напоминала монумент собственной правоте. — Ты, Максимка, мягкотелый, подкаблучник. Она крутит тобой, как хочет. Сегодня сапоги, завтра машину в кредит захочет, а ты и рад стараться? А мать будет со старыми рамами зиму куковать? Дует! Из всех щелей дует!

— Да я заклею тебе эти окна завтра же! — в отчаянии крикнул Максим. — Куплю утеплитель, запеню всё! Будет теплее, чем в Африке!

— Не сметь! — взвизгнула мать. — Никакой пены! Мне нужны нормальные, пластиковые стеклопакеты, как у людей! Как у соседки, у Верки со второго этажа! Почему она, пенсионерка, может себе позволить, а я, имея сына и невестку работающих, должна как нищенка жить?

Она перевела испепеляющий взгляд на Юлю.

— Это всё из-за тебя. Ты пришла в наш дом и принесла с собой хаос. До тебя у нас с сыном всё было расписано. Всё по полочкам. А теперь? Деньги сквозь пальцы утекают. Ты воруешь у семьи будущее!

Юля встала. Её лицо было бледным, как мел, но руки больше не дрожали.

— Я не ворую, Зинаида Петровна. Я просто хочу жить, а не существовать ради ваших окон, — сказала она ледяным тоном. — И я не буду отчитываться перед вами за купленную обувь. Это абсурд. Это бред сумасшедшего.

— Бред?! — задохнулась от возмущения свекровь. — Ах ты, змея! В моем доме меня же оскорблять? Вон!

Она ткнула пальцем в сторону коридора.

— Вон отсюда! Прямо сейчас! Собирай свои манатки, забирай свои драгоценные сапоги и проваливай! А ты, Максим, — она резко повернулась к сыну, — выбирай. Или ты остаешься с матерью, которая тебе жизнь посвятила, или идешь за этой… потребительницей. Но учти: если уйдешь, назад дороги не будет. Я замки сменю. На порог не пущу.

Максим смотрел на мать и видел в её глазах не любовь, не заботу, а лишь холодный, жадный блеск собственницы, у которой отбирают любимую игрушку. Он перевел взгляд на Юлю. Та стояла у двери, прямая, готовая к удару, и в её взгляде читалась усталая решимость.

— Мам, ты серьезно? — тихо спросил он. — Ты выгоняешь нас из-за шести тысяч рублей? Из-за куска пластика в оконном проеме?

— Я выгоняю вас из-за принципа! — отрезала Зинаида Петровна. — В этом доме хозяин один — я. И правила здесь мои. Не нравится — скатертью дорога. Ищите дураков, кто вас бесплатно терпеть будет. Посмотрим, как вы на съёмной квартире запоете, когда за аренду ползарплаты отдавать придется. Живо приползете, в ножки кланяться будете.

Она демонстративно села обратно за стол, открыла свою тетрадь и взяла ручку, всем видом показывая, что аудиенция окончена.

— Время пошло, — бросила она, не глядя на них. — Даю час на сборы. И чтобы духу вашего здесь не было. И ключи на тумбочку положите. Оба комплекта.

Максим еще несколько секунд смотрел на сгорбленную фигуру матери, что-то старательно записывающую в графу расходов. Внутри у него что-то оборвалось. Тонкая нить, связывающая его с этим домом, с детством, с запахом пирогов, лопнула с сухим треском, похожим на звук разрываемой купюры.

Он молча подошел к Юле, взял её за руку. Его ладонь была холодной, но пожатие — крепким.

— Пойдем, — сказал он. — Нам нужно собраться.

В комнате не было слышно ни всхлипываний, ни драматичных вздохов — только сухой, резкий звук молний на чемоданах и шелест одежды, которую торопливо, комком, запихивали в сумки. Максим и Юля действовали как слаженная аварийная команда, эвакуирующаяся с тонущего корабля. Никакой аккуратности, никакой ностальгии по вещам. Только самое необходимое: белье, джинсы, документы, зарядки.

Зинаида Петровна стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Она не пыталась их остановить. Напротив, она выполняла функцию надзирателя, следящего, чтобы заключенные при освобождении не прихватили казенное имущество.

— Подушки оставьте, — бросила она, когда Максим потянулся к верхней полке шкафа. — Это мои, пуховые, я их еще при Союзе в очереди доставала. Вам, богатеям, они без надобности, купите себе ортопедические, раз деньги ляжку жгут.

Максим молча швырнул подушку обратно на кровать. Она глухо шлепнулась, подняв облачко пыли.

— Плед тоже положите, — продолжала комментировать свекровь, сканируя взглядом содержимое раскрытого чемодана. — И полотенца махровые, синие. Юля, я вижу, ты их упаковала. Выкладывай. Я их на свои кровные покупала, когда вы сюда вселились. Нечего мое добро по съемным хатам таскать.

Юля, не говоря ни слова, достала полотенца и аккуратно положила их стопкой на пол у ног свекрови. В этом жесте было столько ледяного презрения, что Зинаида Петровна на секунду поперхнулась воздухом, но тут же оправилась.

— Вот так. Чужого нам не надо, но и свое не отдам. Скажите спасибо, что за амортизацию дивана с вас не вычитаю. А то продавили пружины, пока бока отлеживали.

Максим застегнул последний чемодан. Он выпрямился, оглядел комнату, которая еще час назад была их домом. Теперь это были просто четыре стены с обоями в цветочек — чужие, холодные стены. На тумбочке осталась стоять фотография в рамке, где они втроем улыбаются на даче. Максим взял её, вынул снимок, порвал его пополам и бросил обрывки в мусорную корзину. Рамку поставил обратно.

— Рамка денег стоит, правильно, — кивнула Зинаида. — Оставь.

Они вышли в прихожую. Юля села на пуфик и начала надевать те самые сапоги. Зинаида Петровна смотрела на обновку с нескрываемой ненавистью, словно обувь была сделана из кожи её любимого кота.

— Ну что, налюбовалась? — ядовито спросила свекровь. — Теплые? Удобные? Ну, носи, носи. Только смотри, не стопчи, пока будете квартиры искать. Риелторы сейчас дерут три шкуры. Залог, комиссия, оплата за первый и последний месяц… Вы хоть считали, сколько это? Или опять «по ходу разберемся»?

— Разберемся, мама. Не переживай, — Максим накинул куртку. Голос его был ровным, металлическим. — Лучше переплатить чужому дяде, чем платить собственной матери нервами и унижением.

— Унижением?! — взвилась Зинаида, перекрывая им выход своим телом. — Ах ты, неблагодарный кутенок! Я тебя вырастила, выкормила, образование дала! Я вас пустила, чтобы вы людьми стали, чтобы на ноги встали! А вы? Сбегаете при первой же трудности? Слабаки! Жизни не нюхали!

— Мы не сбегаем, — Юля встала, застегнув молнию на куртке до подбородка. — Мы уходим. Это разные вещи. И кстати, Зинаида Петровна, за свет и воду мы за этот месяц рассчитали. Деньги на тумбочке. Там ровно по счетчику, до копейки. Пересчитайте, а то вдруг мы вас обделили.

Она указала на стопку купюр, прижатую ключами от квартиры.

Зинаида метнула взгляд на деньги, но брать их не стала. Ей нужно было оставить последнее слово за собой.

— Идите, идите! — она махнула рукой, словно отгоняла назойливых мух. — Катитесь колбаской! Только когда жрать нечего будет, когда хозяин съемной квартиры вас вышвырнет за неуплату, ко мне не приползайте. Дверь будет закрыта. Я замки завтра же сменю. Личинка дорогая, но я потрачусь. Ради спокойствия потрачусь.

— Не приползем, — коротко ответил Максим.

Он взялся за ручку чемодана, другой рукой открыл входную дверь. Из подъезда пахнуло сыростью и табачным дымом. Этот запах показался им сейчас самым чистым и свежим ароматом свободы.

— Окна себе поставь, мама, — сказал он, уже стоя на пороге. — Самые дорогие. Трехкамерные. Чтобы ни один звук с улицы не проникал. Сиди в тишине и считай свои сбережения. Ты ведь этого хотела? Полного контроля? Поздравляю. Теперь ты контролируешь всё. Абсолютно всё.

— Да! И поставлю! — крикнула она им в спину. — И буду жить как человек! А вы будете по чужим углам скитаться, голодранцы! Сапоги ей, видите ли, нужны были! Тьфу!

Максим вышел, Юля последовала за ним. Дверь за ними не захлопнулась — Зинаида держала её открытой, наблюдая, как они спускаются по лестнице. Она жадно ловила каждый звук их шагов, словно хотела запомнить момент своего триумфа.

— Ключи! — крикнула она в лестничный пролет. — Ключи точно оставили? Оба комплекта?

— Оба! — донеслось снизу эхо голоса сына.

Звук подъездной двери поставил точку. Зинаида Петровна постояла еще минуту, вслушиваясь в гудение лифта, потом с силой захлопнула свою дверь. Щелкнул один замок, второй, лязгнула цепочка. Она прижалась ухом к холодному металлу, проверяя надежность запоров. Никто не вернется. Никто не покусится на её территорию.

Она прошла на кухню, где на столе так и лежала открытая «амбарная книга». В квартире было тихо. Идеально тихо. Никто не лил воду, никто не щелкал выключателями, никто не шаркал лишний раз по линолеуму.

Зинаида Петровна села за стол, взяла ручку и решительно перечеркнула две графы: «Расходы на питание — Максим» и «Расходы на питание — Юля». Потом подумала и жирно вывела на полях: «Экономия воды — 60%».

— Ну вот, — сказала она вслух пустой кухне. — Теперь заживем. Теперь на окна точно хватит. Даже с ламинацией под дуб.

Она посмотрела на старую, облупившуюся раму, сквозь щели которой свистел зимний ветер, и улыбнулась. Улыбка вышла кривой и страшной. Она была совершенно одна, замурованная в своей правоте и своих расчетах, но в этот момент она чувствовала себя победительницей. Ведь дебет с кредитом, наконец-то, сошелся…