В комнате пахло яблочным пирогом и бенгальскими огонечками близкого развода.
Это был тот самый запах, который Ира научилась распознавать за пять лет брака: сдоба, которую Нина Ивановна пекла исключительно по большим семейным сборам, и дешевый коньяк, который Павел Петрович пил, когда чувствовал, что контроль над ситуацией ускользает. Запах фальшивого благополучия.
За большим столом, покрытым вытертой бархатной скатертью с протертыми до дыр углами — наследие еще советских времен, которое свекровь отказывалась менять, потому что «таких теперь не делают», — сидели они. Мать, отец и сестра Иры, Катя. Своих здесь не было. Вообще никогда не было.
Ира смотрела, как муж наливает себе пятую рюмку коньяка, и считала про себя: одна рюмка — полпачки масла, две — килограмм хорошего сыра, пять — новая зимняя куртка для Дашки. Дашка сидела в соседней комнате с планшетом, делая вид, что учит уроки, но на самом деле подслушивала. Ира знала это по тому, как скрипели полы, когда дочь подкрадывалась к двери.
— Ну что, орлы? — Павел Петрович, свёкор, кряжистый мужчина с лицом человека, который привык командовать парадом, даже если парад идет в сторону пропасти, отодвинул тарелку с недоеденным пирогом. — Выдыхаем. Хватит сопли жевать. Надо решать, как жить дальше.
Ира опустила взгляд в салат оливье, который собственноручно нарезала четыре часа назад, пока Нина Ивановна сидела в кресле и руководила процессом, периодически вставляя: «Картошку мельче, Ирочка, мельче, ты для кого режешь, для свиней?», «Колбасы не жалей, всё-таки не каждый день собираемся», «Огурцы отсортировывай, которые мягкие — в салат, которые хрустящие — на бутерброды Костику».
«Жить дальше» на языке этой семьи всегда означало одно: кто будет платить.
— Я, кстати, хотел новость сказать, — Костя, её муж, поправил очки и посмотрел на отца с плохо скрываемым желанием получить похвалу. Таким взглядом щенки смотрят на хозяина, когда приносят тапку. — Важная новость. По работе.
— Опять премию дали? — лениво спросила Катя, ковыряя вилкой пирог. Она единственная здесь не играла в эти игры. Катя работала ветеринаром, жила одна с двумя котами и появлялась на семейных обедах только потому, что мать иначе устраивала истерики с давлением и скорой помощью. — Купите нам с Ирой по шубе?
— Не угадала. — Костя многозначительно переглянулся с отцом. Павел Петрович чуть заметно кивнул, словно одобряя предстоящее выступление. — Я принял волевое решение. Теперь **мама будет распоряжаться нашими деньгами!**
Он произнес это с такой интонацией, словно объявлял о присвоении Ире звания Героя Труда. Павел Петрович одобрительно крякнул и разлил остатки коньяка. Нина Ивановна всплеснула руками, изображая удивление и умиление одновременно. Актриса из нее была так себе, но роль любящей матери, которую дети балуют доверием, она отрабатывала на пятерку.
— Костечка, ну зачем ты так? Мы же не нищие, сами справимся, — пропела она, прижимая руки к груди. На безымянном пальце сверкнул массивный золотой перстень — подарок Иры на прошлый Новый год, между прочим. — Мы с папой не для того вас растили, чтобы в ваши дела вмешиваться.
— Не вмешиваться, а помогать, мам, — поправил Костя. Он вошел в кураж, чувствуя себя главным героем семейной саги. — Мы с Ирой оба транжиры. Сам знаю за собой — могу новую видюху купить, хотя старая еще нормальная. Она — свои кремы, салоны эти.
— Маникюр, Костя. Я хожу на маникюр раз в три недели и плачу за это тысячу двести рублей, — спокойно сказала Ира. — Твоя видюха стоила семьдесят тысяч.
— Ну вот, видишь! — обрадовался Костя, услышав только подтверждение своим словам. — Она уже считает! А считать должно быть не обидно, а по-семейному. Мама у нас женщина мудрая, с опытом. Она распределит справедливо: на что жить, на что откладывать, на что нам с тобой на юбилей свадьбы подкопить. Да, Ир?
Ира подняла голову. Трое из них смотрели на неё с умилением, как на слабоумную, которой только что подарили плюшевого мишку. Катя — смотрела с ужасом и с восхищением, ожидая взрыва. Катя знала. Они говорили с Ирой позавчера, когда та попросила подержать Дашку несколько часов.
— Кость, — Ира отложила вилку и промокнула губы салфеткой. — А ты не хочешь уточнить у мамы, на какой именно счет она будет переводить деньги?
— В смысле? — он не понял. Никогда не понимал, если разговор заходил в плоскость, где требовалось думать, а не транслировать папины установки. — На наш общий, на котором зарплата. Я ей доступ сделаю через интернет-банк, научу.
— Через «Сбербанк Онлайн», да? — уточнила Нина Ивановна деловито. — А то я в этих ваших приложениях ни бум-бум. Костя, ты мне на бумажке инструкцию напишешь, крупными буквами.
— Обязательно, мам.
— А, — Ира кивнула, отрезая крошечный кусочек пирога. — То есть ты хочешь сказать, что с завтрашнего дня, прежде чем купить мне прокладки, я должна буду звонить Нине Ивановне и отчитываться? Или чек ей потом присылать в WhatsApp?
— Ну зачем так грубо, Ира? — нахмурился свёкор. — Речь о семейном бюджете. Вы как дети малые. Костя о вас заботится, перекладывает груз ответственности на более опытные плечи.
— На свои плечи, Паш, — поправила его Нина Ивановна, довольно улыбаясь. — Я же для них стараюсь. А Ирочка у нас девочка эмоциональная, ей трудно планировать. Вот помню, вы в прошлом году в Турцию ездили, разве я не права была, что посоветовала отель подешевле? А вы не послушали, переплатили тридцать тысяч.
— Мы не переплатили, Нина Ивановна. Мы поехали в отель, где была зеленая территория и нормальное питание, а не в ту «трешечку» без кондиционера, которую вы предлагали. Дашка там в прошлый раз акклиматизацию с температурой перенесла, потому что в номере было +35.
— Ой, да все дети болеют, — отмахнулась свекровь. — Зато деньги целее.
— Груз ответственности, — повторила Ира, глядя на свекра. — Скажите, Павел Петрович, а Нина Ивановна вашей зарплатой распоряжается?
Свёкор поперхнулся коньяком.
— Что? При чем здесь мы? У нас свои счета, свои накопления. Мы отдельно.
— То есть вы хотите сказать, что мужчина должен сам контролировать свой бюджет, а женщина, если она замужем, должна быть под контролем свекрови? Я правильно понимаю вашу позицию?
— Ты не передергивай, — Павел Петрович поставил рюмку так, что та чуть не треснула. — У нас с матерью доверие. А у вас транжирство.
— У нас доверие, — эхом отозвалась Ира. — Ясно.
Костя почувствовал, что разговор уходит не в то русло. Надо было возвращать повестку.
— Слушай, Ир, ну чего ты начинаешь? Ну мама же помочь хочет. Ты посмотри, как они с папой живут — у них и ремонт, и машина, и дача. А мы? Всё в ноль, всё в ноль. Я устал уже считать наши долги до зарплаты.
— Твои долги, Кость. Ты занимал у друзей на свои игрушки. Я свои кредиты закрыла еще в прошлом году.
— Какая разница, чьи? Мы же семья!
— Семья, — Ира кивнула. — Слушай, раз семья, давай тогда по-честному. Ты наш общий счет сегодня смотрел?
Костя нахмурился, полез в телефон. Он всегда так делал, когда Ира задавала неудобные вопросы — утыкался в экран, делал вид, что читает что-то важное. Но сейчас ему действительно пришлось зайти в приложение.
Провел пальцем по экрану. Потом ещё раз. Лицо его вытянулось, пошло красными пятнами.
— Тут какая-то ошибка. Технический сбой. Ноль рублей… ноль копеек.
— Ой, эти банки, — всплеснула руками Нина Ивановна. — Вечно у них проблемы. Кость, ты в поддержку позвони, пусть разбираются. Может, мошенники какие?
— Это не мошенники, — тихо сказала Катя, не поднимая глаз от тарелки.
Все посмотрели на неё.
— Что ты имеешь в виду? — насторожился Костя.
— Ничего. Я ничего не имею в виду.
— Это не сбой, — Ира отпила глоток чая. Поставила чашку на блюдце, промокнула губы. — Я закрыла все совместные счета позавчера.
Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, можно было резать её ножом для масла. Бенгальские огоньки догорели окончательно, остался только запах коньяка, пирога и надвигающейся катастрофы.
— Что значит «закрыла»? — Костя побелел. Он смотрел на неё так, будто она только что призналась в тройном убийстве. Впрочем, для него это и было убийством — убийством привычного мира, где мама все решает, а жена молча терпит.
— То и значит. Пришла в банк в среду, заполнила заявления и закрыла. И накопительный, и текущий. Там было двести пятьдесят три тысячи рублей плюс моя зарплата за этот месяц — еще восемьдесят две. Я перевела всё на свой личный, отдельный счет, который открыла две недели назад.
— Триста тридцать пять тысяч? — переспросил Павел Петрович, мгновенно переключившись в режим калькулятора. — Это ж какие деньги!
— Это наши деньги, папа, — машинально поправил Костя, но в голосе уже не было уверенности.
— Ты… ты охренела? — Костя вскочил, опрокинув рюмку. Коньяк потек по скатерти, темным пятном впитываясь в вытертый бархат. Нина Ивановна ахнула, бросилась промокать пятно салфетками, но Ира смотрела только на мужа.
— Сядь, — не повышая голоса, сказала Ира. — И слушай внимательно. Потому что сейчас я буду распоряжаться нашими деньгами. Вернее, уже моими.
— Да как ты смеешь! — заголосила Нина Ивановна, оставив попытки спасти скатерть. — Это семейные средства! Костины в том числе! Мы на тебя в суд подадим! Паш, скажи ей! Кость, чего стоишь?!
— Мам, подожди, — Костя поднял руку, но голос его дрожал. Он не знал, как реагировать. В сценарии такого не было. — Ира, это неправильно. Так не делают.
— Как не делают? — Ира повернулась к нему. Впервые за вечер она смотрела ему прямо в глаза. — Как не делают, Кость? Как не делают? Объясни мне, как правильно делать.
— Ну… нельзя тайком. Надо обсуждать. Мы же семья.
— А объявлять при всех, что моей зарплатой теперь будет распоряжаться твоя мама — это по-семейному? Это ты со мной обсуждал? Когда?
— Я хотел…
— Ты хотел поставить меня перед фактом. При свидетелях, чтобы я не рыпалась. Чтобы твои родители видели, какой ты молодец — жену под контроль взял. Только просчитался маленько.
— Костины в том числе, — эхом повторила Ира, поворачиваясь к свекрови. — А давайте посчитаем. Прямо сейчас, при всех. Кать, сходи за блокнотом, вон на тумбочке лежит.
— Ир, не надо, — Катя поднялась, но Ира жестом остановила её.
— Сиди. Я сама.
Она встала из-за стола, подошла к тумбочке в прихожей, взяла старый потрепанный блокнот и ручку. Вернулась к столу, села. Положила блокнот перед собой, открыла чистую страницу.
— Давай считать, Нина Ивановна. Вы любите подсчитывать чужие деньги, давайте посчитаем вместе. Заодно проверим мою арифметику.
— Что ты себе позволяешь? — Павел Петрович стукнул кулаком по столу. Звякнули вилки. — Ты в моем доме!
— В вашем доме, Павел Петрович. Это я помню. И про ремонт, который мы с Костей делали здесь два года назад своими руками, я тоже помню. И про то, что вы говорили тогда: «Спасибо, дети, помогли». Но сейчас не об этом. Сейчас о деньгах.
Она начала писать в блокноте, проговаривая вслух.
— Значит так. Зарплата Кости — пятьдесят две тысячи. Иногда премия, но премии мы в расчет не берем, потому что они уходят на его хотелки. Моя зарплата — восемьдесят две тысячи. Плюс подработка — я беру заказы на переводы по вечерам, еще около пятнадцати-двадцати. Итого в среднем сто тысяч против Костиных пятидесяти. Правильно?
— Подработка — это твое личное, — буркнул Костя.
— Личное, которое идет на общий стол, да. Записываю дальше. Костины деньги уходят на что? На его «технику» — видеокарты, наушники за двадцать тысяч, игровую клавиатуру. На бензин для его машины. На обеды в кафе с коллегами, потому что он «устает от домашней еды». На подарки родителям — а их вы любите дорогие.
— Ты нашу машину не трогай, — вмешался Павел Петрович. — Машина — это необходимость.
— Не трогаю. Я просто констатирую. Теперь мои деньги. — Ира перевернула страницу. — Коммуналка — в среднем восемь тысяч зимой, пять летом. Продукты — около тридцати тысяч в месяц, включая ваши семейные обеды, Нина Ивановна. Вы любите, чтобы стол ломился. Дашкина школа — форма, учебники, принадлежности, питание, кружки — еще около пятнадцати. Одежда нам троим — не каждый месяц, но в средном десять, если растянуть. Лекарства, если кто болеет. И да, Нина Ивановна, норковая шапка. Помните, год назад? Вы говорили: «Ирочка, спасибо, ты такая умничка, хорошую премию получила». Пятнадцать тысяч шапка.
— Я думала, это общий подарок! — вспыхнула свекровь.
— Общий подарок с моего отдельного счета, да. И ваш юбилей, Павел Петрович — золотая цепь за тридцать тысяч. Тоже с моего счета. И путевка в санаторий Нине Ивановне, когда у неё давление скакало — сорок тысяч. Продолжать?
В комнате стало тихо. Даже скрип половиц за дверью стих — Дашка замерла, прижавшись ухом к щели.
— Это не считается, — глухо сказал Костя. — Это подарки. Ты не обязана была.
— Именно. Не обязана. Но делала, потому что думала — семья. Потому что думала, что вы ко мне относитесь по-человечески, а не как к дойной корове. А сейчас, когда твоя мама собралась распоряжаться моими деньгами, я поняла: не относятся. Никогда не относились.
— Ира, мы же тебя любим, — жалко улыбнулась Нина Ивановна. — Как дочку.
— Перестаньте. Вы меня терпите. Потому что я удобная. Работаю, готовлю, убираю, рожать не прошу — Дашка уже есть, претензий не имею. А тут вдруг претензия появилась. Ай-яй-яй.
— Значит так, невестка. — Павел Петрович тяжело поднялся из-за стола. Он был на голову выше Иры и пользовался этим всегда, когда хотел подавить. — Либо ты сейчас же возвращаешь деньги на общий счет и извиняешься перед матерью, либо мы тебя научим, как с мужем разводить.
— Пап, не надо, — тихо сказала Катя, но на неё никто не обратил внимания.
— Научите? — Ира медленно встала, одернула свитер. Она была маленькой, худой, уставшей после работы и готовки, но сейчас в ней было что-то, отчего Павел Петрович невольно сделал шаг назад. — Поздно учить, Павел Петрович. Я уже ученая. Два года меня учили, что моё мнение ничего не стоит. Что я должна быть благодарна, что ваш сын на мне женился. Что я обязана терпеть и отчитываться за каждую копейку, пока вы с женой на Кипре отдыхаете. Спасибо за науку.
Она взяла со стула свою сумку — ту самую, дешевую, которую свекровь называла «цыганской». Из соседней комнаты выскользнула Дашка — двенадцать лет, косички, колючий взгляд исподлобья. Она уже стояла в куртке, с рюкзаком.
— Мам, я готова.
— Даша, ты куда? — Костя шагнул к дочери. — Стоять!
— Папа, отойди, — Дашка посмотрела на него так, что он замер. Тот же взгляд, что у Иры пять минут назад. Яблоко от яблони. — Я всё слышала. И про шапку, и про санаторий, и про то, как бабушка вчера по телефону говорила, что нас с мамой кормить надо, потому что мы сами не зарабатываем. Я в курсе.
— Дашенька, бабушка не то имела в виду, — залебезила Нина Ивановна.
— Бабушка, я не маленькая. Мне двенадцать. Я всё понимаю. И про то, что папа мне на день рождения двести рублей подарил, а сам купил себе приставку за сорок тысяч, я тоже помню.
Костя побледнел еще сильнее.
— Ир, ну зачем ты ребенка настраиваешь?
— Я настраиваю? — Ира взяла дочь за руку. — Кость, я вообще молчу всегда. Чтобы не ссориться. Чтобы ты не бежал к маме жаловаться. Чтобы Дашка не видела, что мы ругаемся. Знаешь, сколько раз я хотела уйти за эти два года? Десятки. Но терпела. Думала, стерпится-слюбится. А сегодня поняла: не стерпится. Сегодня ты перешел черту.
— Я хотел как лучше!
— Ты хотел, как удобно тебе и твоей маме. А про меня забыл. Просто забыл, что я вообще существую и что-то чувствую. — Ира подошла к двери. — Кость, документы на развод я подам завтра. Квартира твоя, добрая воля, мне там ничего не надо. Алименты будешь платить по суду, от этих твоих пятидесяти тысяч. И с мамой своей будешь советоваться, как тебе на них прожить. А я как-нибудь сама.
— Ирка, стой! — Костя бросился за ней в прихожую, налетев на вешалку. Пальто посыпались на пол, но он не обратил внимания. — Ты не уйдешь! Ты никуда не пойдешь, у тебя там ничего нет! Ты пожалеешь!
Ира уже обувала сапоги. Дашка стояла рядом, держа рюкзак наготове, как маленький солдат.
— Я уже пожалела, — сказала Ира, завязывая шнурки. — Пожалела, что не сделала этого два года назад, когда ты в первую же нашу ссору побежал жаловаться маме.
— Куда ты пойдешь? К подругам? К сестре? — Костя пытался ухватиться за хоть что-то. — Катька, ну скажи ей! У тебя же однокомнатная, ты не возьмешь их!
Катя вышла в прихожую, обошла брата и встала рядом с Ирой.
— У меня диван раскладывается. И кошки не кусаются. Так что да, возьму.
— Вы сговорились!
— Мы не сговаривались, Кость. Мы просто сёстры. Это у вас, — Катя кивнула в сторону гостиной, где застыли родители, — семья через контроль. А у нас — через поддержку.
— Ира, — Костя схватил жену за руку. В голосе появились слезливые нотки, которые всегда срабатывали раньше. — Ну прости. Я дурак. Я не подумал. Давай поговорим. Останься.
— Убери руку.
— Ну Ира…
— Убери руку, Костя. Иначе я завтра в суде расскажу не только про деньги. Расскажу про тот вечер, когда ты меня толкнул, и я упала на угол стола. Помнишь? Синяк неделю сходил. Ты тогда сказал, что я сама виновата — не туда встала.
Костя отдёрнул руку, как от огня.
— Этого не было. Ты врешь.
— У Дашки глаза были. Она видела.
Все посмотрели на девочку. Дашка молчала, но по её лицу было видно — видела. И не забыла.
Нина Ивановна вдруг охнула и схватилась за сердце. Павел Петрович подхватил её под руку.
— Ты довела мать! У неё давление! Если с ней что случится — ты ответишь!
— Вызовите скорую, — спокойно сказала Ира. — Я не врач. Но если вы думаете, что этот номер пройдет в двадцать пятый раз, то ошибаетесь. Сердечникам коньяк не наливают, Павел Петрович.
Нина Ивановна мгновенно перестала охать и выпрямилась.
— Злая ты, Ирка. Злая и неблагодарная. Мы тебя в семью приняли, а ты…
— Приняли, — кивнула Ира. — Как прислугу. Спасибо и на этом. До свидания.
Она открыла дверь. В лицо ударил холодный воздух подъезда — пахло чужими обедами, кошками и свободой.
— Дашка, идем.
— Ира! — Костя рванул следом, в носках. — Ира, вернись! Я всё исправлю! Я поговорю с ними! Мы отдельно жить будем! Ир!
— Ты уже большой мальчик, Кость, — Ира нажала кнопку лифта. — Разговаривай сам с собой. А мы поедем.
Двери лифта открылись. Они вошли вдвоем с Дашкой. Ира нажала на первый этаж.
— Ирка, сука! — заорал Костя так, что эхо прокатилось по всему подъезду. — Ты без меня сдохнешь! Никому ты не нужна с прицепом! Вернешься, поняла? Вернешься, на коленях приползешь!
Двери лифта закрылись, отрезая его искаженное яростью лицо.
В лифте пахло казенной чистотой и сыростью. Дашка прислонилась к стенке, закрыла глаза.
— Мам, а он правда будет алименты платить?
— Правда.
— А мы справимся?
— Справимся.
— А он не будет нас преследовать?
— Будет. Но это уже не наша проблема.
Лифт остановился. Двери открылись в пустой подъезд первого этажа. Они вышли, хлопнула тяжелая дверь подъезда. На улице моросил дождь, фонари желтыми кругами разгоняли темноту.
— Мам, а можно я позвоню тёте Кате? Скажу, что мы уже вышли?
— Звони.
Дашка достала телефон, набрала сообщение. Ира смотрела на темные окна квартиры на четвертом этаже. Там горел свет, мелькали силуэты.
— Мам, поехали. Холодно.
Они сели в машину. Ира завела двигатель, включила печку. Посмотрела на дочь в зеркало заднего вида.
— Даш, прости меня.
— За что?
— Что ты это всё видишь. Что у нас так вышло.
— Мам, ты чего? — Дашка удивилась так искренне, что Ира обернулась. — Ты же нас спасла. Мы теперь свободны.
— Думаешь?
— Знаю. Папа, он… он не плохой. Он просто слабый. А слабые всегда ищут, кто бы ими командовал. Сначала бабушка, теперь ты. А ты не хочешь командовать. Ты просто жить хочешь.
Ира моргнула, прогоняя слезы. Нельзя плакать при ребенке.
— Когда ты успела такой взрослой стать?
— Когда вы ссорились, я в комнате сидела и в наушниках музыку слушала. Только музыку я не включала. Я слушала вас. И думала.
— Прости.
— Мам, хватит извиняться. Поехали к тёте Кате. Она обещала пиццу заказать.
Машина выехала со двора. В свете фар блестел мокрый асфальт. В зеркале заднего вида исчезал дом, где Ира прожила пять лет, стирала, готовила, терпела, надеялась. Он исчезал медленно, этаж за этажом, пока не растворился в темноте.
— Мам, а что теперь будет?
— Теперь, Даш, будет всё, что мы захотим.
— Даже собаку?
— Даже собаку.
— А папа будет звонить?
— Будет.
— А мы будем брать трубку?
— А вот это, — Ира улыбнулась впервые за весь вечер, — мы будем решать сами. Потому что теперь нашими деньгами, нашей жизнью и нашими трубками распоряжаемся мы.
Дашка кивнула и уткнулась в телефон, строча сообщение тетке про пиццу с ананасами. Ира вела машину и чувствовала, как внутри разливается тепло — не от печки, от чего-то другого. От того, что впервые за долгое время она ехала не туда, где должны, а туда, где ждут.
В квартире на четвертом этаже Костя сидел на полу в прихожей среди упавших пальто и тупо смотрел на дверь. Нина Ивановна капала валокордин в рюмку из-под коньяка. Павел Петрович ходил из угла в угол и матерился.
— Я же говорил! Я же говорил — бабу надо было сразу на место ставить! А вы — любите, любите! Долюбили! Без бабла остались!
— Пап, заткнись, — тихо сказал Костя.
— Что? Ты на кого голос повышаешь?
— Я говорю — заткнись. Вы оба заткнитесь. Это вы надо мной всю жизнь тряслись, как над маленьким. Это мама мне жену выбирала — тихую, покладистую, чтоб командовать удобно. Это ты, папа, учил, что баба должна знать своё место. Вот и доучились. Место теперь пустое.
— Ты за мать не смей! — Павел Петрович замахнулся, но Костя даже не дернулся. Смотрел пустыми глазами сквозь отца.
— Ударь. Ударь, давай. Хоть на тебя в суд подам. Легче станет.
Павел Петрович опустил руку.
— Очухайся, сынок. Найдешь другую. Таких баб — вагон.
— Мне не нужна другая, — Костя закрыл глаза. — Мне Ирка нужна. И Дашка.
— Вернутся, — уверенно сказала Нина Ивановна, допивая валокордин. — Куда они денутся? Помаются и вернутся. Ты не звони ей, не унижайся. Пусть первая позвонит.
Костя ничего не ответил. Он смотрел на телефон и ждал. Ждал звонка, сообщения, хоть чего-то. Но телефон молчал. И в этой тишине он вдруг понял, что мама ошиблась. Не в этот раз. Не вернутся.
Машина Иры давно скрылась за поворотом, а он всё сидел на полу, слушая, как родители ссорятся на кухне, и не мог понять одну простую вещь: как получилось, что он, взрослый мужик, тридцати двух лет от роду, остался один в пустой прихожей с грудой пальто и полным осознанием того, что жизнь только что разделилась на «до» и «безнадежно».
Телефон звякнул. Костя подскочил, схватил его дрожащими руками.
Сообщение от Кати: «Кость, не звони им. Дашку в покое оставь. Она не хочет с тобой говорить. И я не хочу. Остынь сначала. И подумай, чей ты на самом деле муж — Ирин или мамин. Когда решишь — поговорим».
Костя перечитал сообщение три раза. Потом уронил телефон на пол и закрыл лицо руками.
Из кухни доносилось:
— …потому что ты ей потакала! Я же видел, как ты на неё смотришь! Свекровь называется!
— Ах, я потакала?! А кто сказал, чтоб они на наши обеды ходили? Ты! Потому что тебе готовить лень!
— Я работаю, между прочим!
— А я не работаю? Я всю жизнь на вас, иродов, положила!
Костя слушал и думал: а ведь у Иры никогда не было такой истерики. Она даже когда злилась — молчала. Готовила, убирала, молчала. И он привык, что можно говорить что угодно — она стерпит. А она не стерпела. Она просто взяла и ушла. И деньги унесла. И дочь.
Правильно сделала, мелькнула предательская мысль, и Костя сам испугался её. Он тряхнул головой, прогоняя крамолу, но мысль не уходила. Сидела занозой и ныла: правильно, правильно, правильно…
Наверное, впервые в жизни Костя остался один. Без мамы, которая всегда знает, как лучше. Без папы, который решает все проблемы кулаком или деньгами. Без Иры, которая молча тащит этот воз. Без Дашки, чей смех делал квартиру домом.
Он остался с родителями, которые грызутся на кухне из-за того, кто виноват, и с пустым счетом в телефоне.
Бенгальские огоньки догорели окончательно.
За окном моросил дождь. В комнате пахло коньяком, пирогом и разводом.
«С первого числа у нас раздельный бюджет», — заявил муж, пряча премию, но через неделю тайком доедал суп из кастрюли