В нотариальной конторе на Малышева было душно. Пахло старой бумагой, дешевым освежителем с ароматом «Морской бриз» и потными ладонями людей, которые пришли сюда делить свою жизнь на куски. Я сидела на жестком стуле, обитом дерматином цвета запекшейся крови, и смотрела на свои руки. На безымянном пальце осталась тонкая светлая полоса — кольцо я сняла еще утром и просто бросила в косметичку между старым блеском для губ и чеком из «Золотого яблока».
Артём сидел напротив, вальяжно развалившись и постукивая по колену ключами от BMW. Теми самыми, с брелоком-медведем, который я подарила ему на тридцатилетие. Тогда мы еще верили, что «Урал-Спец-Дизайн» — это наше общее будущее, а не кормушка для его секретарши Анжелы и её бесконечных запросов на Wildberries.
— Ну, что замерла? — Артём глянул на часы. — Подписывай уже. Светлана Петровна ждать не любит, у неё запись плотная. И так тебе навстречу пошёл — квартиру твою не трогаю. Живи в своих хоромах, раз уж так вцепилась.
Светлана Петровна, нотариус с лицом человека, который видел слишком много человеческой низости, молча пододвинула ко мне три экземпляра Соглашения о разделе имущества.
— Елена Игоревна, вы ознакомились с текстом? — голос у неё был сухой, как прошлогодняя листва. — По этому документу вы отказываетесь от своей доли в ООО «Урал-Спец-Дизайн» в пользу супруга. Взамен Артём Николаевич отказывается от претензий на объект недвижимости по адресу Шейнкмана, 114. Всё верно?
Я перелистнула страницу. Артём торжествующе хмыкнул. Он был уверен, что победил. Три недели он выносил мне мозг: «Лен, я за этот ремонт четыре ляма отдал. У меня все чеки на руках. Плитка из Италии, паркет — дуб. Суд признает квартиру общей, глазом моргнуть не успеешь. Половину отпишешь мне, или я её арестую, и будем судиться годами. Оно тебе надо? Подпиши отказ от фирмы — и свободна».
Он не знал, что я вчера три часа сидела с адвокатом — тихим дедком из конторы на Радищева, который за две тысячи рублей нашел в нашем деле одну маленькую, но очень острую иголку.
— Да, — сказала я. Горло пересохло. — Я подписываю.
Ручка была тяжелой, металлической. Я вывела свою фамилию на всех трех экземплярах. «Соколовская». В последний раз. Со следующей недели я снова буду «Мартынова».
Артём выхватил ручку почти из моих пальцев. Его подпись была размашистой, нахальной. Он даже не дочитал до конца пятую страницу — ту самую, где мелким шрифтом шел перечень «иных обязательств сторон».
— Ну всё, — он вскочил, когда Светлана Петровна поставила печати. — Подписала — и свободна! Лети, птичка. Вещи свои забери до завтра. И это… ключи от BMW на стол положи. Машина на фирме, а фирма теперь моя. На 100 процентов.
Он вылетел из кабинета первым, даже не придержав дверь. Я слышала, как его ботинки звонко стучат по кафелю коридора.
Я медленно сложила свой экземпляр в папку.
— Светлана Петровна, — позвала я.
Нотариус подняла на меня глаза. В них на секунду мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Или на профессиональное любопытство.
— Да, Елена Игоревна?
— Скажите, а Артём Николаевич понял, что пункт 8.12 касается не квартиры, а его личных поручительств?
Она чуть заметно поджала губы.
— Я обязана зачитывать документ вслух. Я зачитала. Он сказал, что ему всё ясно.
Я вышла на улицу. Екатеринбург плавился от майского зноя. У входа стоял белый «Лексус» — Артём уже успел вызвать такси, чтобы не ехать со мной в одной машине. Он опустил стекло и помахал мне рукой, в которой зажал свой экземпляр соглашения.
— Пока, Ленка! Не поминай лихом! Позвоню Анжеле, отметим «очищение рядов»!
Машина рванула с места, обдав меня запахом раскаленного асфальта и выхлопных газов.
Я дошла до своей «Мазды» — старенькой, 2014 года, которую он почему-то не посчитал активом. Села в салон. Руки… нет, они не дрожали. Я просто с первой попытки вставила ключ в замок зажигания.
Достала телефон. Входящий от того самого адвоката с Радищева.
— Алло, Борис Яковлевич?
— Да, Леночка. Ну что, подписали?
— Подписали. Он даже не читал восьмой пункт.
— Прекрасно, — в трубке послышалось шуршание бумаги. — Значит, поздравляю. Теперь «Урал-Спец-Дизайн» — это его единоличное счастье. Вместе с задолженностью перед «Строй-Снаб-Сервисом» на двенадцать миллионов четыреста тысяч рублей.
Я замолчала.
— Борис Яковлевич, а то, что я подписала признание этого долга как личного долга владельца бизнеса в обмен на отказ от квартиры… это точно сработает?
— Конечно. По нашему закону, при перераспределении долей в ООО, если одна из сторон берет на себя 100% управления и активов, она также может принять на себя 100% долговых обязательств, если это прописано в соглашении. Он сам подписал, что освобождает вас от любых претензий кредиторов и берет выплату долга перед «Строй-Снабом» на себя. Лично.
Я отключила вызов.
Долг перед «Строй-Снаб-Сервисом» был реальным. Просто Артём думал, что это «своя» контора, через которую он выводил деньги на обналичку. Он не знал, что три месяца назад владельцем этой конторы — через цепочку доверенных лиц — стал мой двоюродный брат из Тюмени. И что все «виртуальные» долги вчера превратились в абсолютно реальное требование о немедленном возврате.
На часах было 15:40.
Через двадцать минут Артём приедет в офис, где его уже ждет курьер с досудебной претензией. На двенадцать миллионов. И блокировкой всех личных счетов в качестве обеспечительной меры.
До дома на Шейнкмана я ехала медленно. Не потому, что боялась, а потому, что впервые за три года мне не нужно было лететь сломя голову, чтобы успеть приготовить «правильный» ужин из «Азбуки вкуса» к приходу «уставшего господина». Я припарковала «Мазду» во дворе, задела колесом бордюр — глухой толчок отозвался в колене.
Поднялась на свой этаж. В квартире было пусто и как-то слишком звонко. Вещи Артёма ещё стояли в прихожей — три огромных чемодана и коробка с его коллекционными кроссовками, которые он заказывал через байеров. Он планировал забрать их вечером, «заехав за ключами».
Я прошла на кухню, поставила чайник. Он зашумел — старый, верный «Tefal», который пережил и наш переезд, и два ремонта. Достала телефон. Четыре пропущенных. Все от Артёма.
Я не брала трубку. Села на подоконник, глядя на огни вечернего Екатеринбурга. Город начинал светиться синим и желтым.
В 17:12 телефон взорвался звонком в пятый раз. На этот раз я ответила.
— Ты… ты что, ссучилась совсем?! — голос Артёма в трубке был похож на скрежет металла по стеклу. Он не кричал, он захлёбывался. — Ко мне сейчас приставы приехали! Прямо в офис! Говорят, счета арестованы на двенадцать лямов! Ленка, это что за прикол? Какой «Строй-Снаб»? Мы им ничего не должны, это же контора Вадика!
— Была Вадика, Тём, — я сделала глоток воды. Она была безвкусной и холодной. — Вадик её продал. Две недели назад. А долги — долги остались. Реальные, по безналу. С твоей подписью под актами сверки.
— Ты… — послышался грохот, будто он ударил кулаком по столу. — Ты знала! Ты знала и подсунула мне ту страницу у нотариуса! Я тебя уничтожу, слышишь? Я завтра подаю иск по квартире! Я отсужу у тебя этот бетон, будешь в Косулино у матери в сарае жить!
— Не отсудишь, Артём, — я посмотрела на свои ногти. Кутикула немного отросла, надо бы записаться на маникюр. — Помнишь, мы подписали дополнительное соглашение? Сразу после основного. Там, где ты признаёшь, что ремонт в квартире — это твоё добровольное вложение в семейный быт без права на компенсацию в случае раздела фирмы. Ты же сам сказал Светлане Петровне: «Да пишите что хотите, лишь бы эта корова от ООО отвязалась».
В трубке наступила тишина. Такая плотная, что я слышала, как на том конце провода кто-то в офисе громко обсуждает заказ на арматуру.
— Лен… — его голос вдруг стал тонким, почти скулящим. — Лен, ну ты чего? Двенадцать миллионов… У меня на счету фирмы всего двести тысяч. Аренда, зарплаты Анжеле и парням… Ты же понимаешь, это банкротство? Личное! Я же теперь… я же ничего не смогу. Ни кредита взять, ни машину на себя оформить…
— Слушай, Артём… — я запнулась. Хотела сказать что-то едкое, но вдруг поняла, что мне лень. Просто лень тратить на него слова. — Ты же сам хотел быть «единоличным владельцем». Вот ты им и стал.
— Помоги, — выдохнул он. — У тебя же брат… ты же можешь договориться? Пусть они отозовут иск. Мы… мы перепишем всё назад. Хочешь, я тебе 70 процентов доли отдам? Только спаси счета!
— Нет, Тём. Я не хочу 70 процентов. И 100 не хочу. Я хочу, чтобы ты завтра до десяти утра вывез свои кроссовки из моей прихожей. Иначе я их выставлю на «Авито». За полцены. Думаю, за час уйдут.
Я нажала на «отбой».
В коридоре зашуршало — это пакет из «Самоката» сполз с тумбочки. Я купила там пачку макарон и сосиски. Самый обычный ужин. Шестьдесят восемь тысяч четыреста рублей моей зарплаты теперь принадлежали только мне. Никаких «взносов в развитие бренда», никаких покупок запчастей для BMW.
Я сварила макароны. Ела их прямо из кастрюли, стоя у окна. Было не очень вкусно — пересолила, руки всё-таки немного подвели в самый последний момент, когда сыпала соль из большой пачки. Но мне было всё равно.
В 21:00 пришло СМС от Анжелы. Секретарши.
«Елена Игоревна, здравствуйте. Артём Николаевич просил передать… в общем, он в офисе закрылся, пьёт. Сказал, что вы — ведьма. А мне зарплату не выдал. Вы не знаете, когда счета разблокируют?»
Я заблокировала номер.
Утром Артём приехал. Не на BMW — за ней уже приехали представители банка, так как кредит за неё тоже перестал обслуживаться в ту же секунду, когда арестовали счета фирмы. Приехал на такси «Эконом».
Он зашёл в квартиру молча. Вид у него был помятый, рубашка в пятнах от кофе, глаза красные. Стал хватать свои чемоданы, дергая замки. Один чемодан не закрывался — кроссовка торчала наружу.
— Довольна? — выплюнул он, стоя в дверях. — Развалила всё. Пять лет жизни — в помойку. Из-за твоей жадности.
Я стояла в дверях кухни, прислонившись к косяку.
— Не из-за жадности, Артём. Из-за твоей невнимательности. Ты так спешил стать свободным от меня, что забыл прочитать, от чего именно ты становишься свободным.
Он рванул чемодан на себя и вышел, не закрыв дверь. Я видела, как он долго ждал лифта, пиная свою коробку с обувью.
Когда дверь наконец захлопнулась, я подошла и повернула замок. Три раза. Щёлк. Щёлк. Щёлк.
У меня с тех пор появилась странная привычка — я всегда читаю чеки в магазинах. До последней строчки. Даже если покупаю просто хлеб и молоко. Продавцы в «Пятёрочке» иногда смотрят косо, а я просто стою и сверяю цифры.
На часах было 10:45.
Ровно через пятнадцать минут у меня созвон по новой работе. Оклад там — восемьдесят две тысячи. И никакой «спец-техники».
Я подошла к зеркалу в прихожей. Полоска на пальце стала ещё бледнее. Скоро совсем исчезнет.
Я достала из косметички тот самый блеск для губ, накрасилась и улыбнулась своему отражению.
Свобода — это не когда от тебя уходят. Свобода — это когда уходишь ты, и при этом у тебя в кармане не чужие долги, а ключ от собственной квартиры. И право больше никогда не варить «правильный» ужин тому, кто не умеет читать.
Приехав поздравить внуков с праздниками, Зинаида не ожидала, что разговор детей изменит отношение к родне