Собрание было назначено на десять утра. Анна приехала в офис за час, чтобы ещё раз пробежаться глазами по документам. Смерть отца — это всегда тяжело, а когда ты временно исполняешь обязанности генерального директора строительной компании, которую он создавал с нуля, тяжело вдвойне. За три недели, что прошли после похорон, она почти не спала. Каждую ночь она просыпалась от мысли, что не тянет, что не доросла, что все вокруг видят — самозванка в кабинете отца.
В приёмной уже сидели партнёры из области. Двое мужчин в дорогих костюмах, но с тяжёлыми, пропитыми лицами, и молодой, нервный юрист при них. Они ждали подписания пролонгации договоров аренды техники. Анна знала: отец с ними работал лет десять, но никогда не доверял полностью. «Целоваться с ними не надо, Аня, — говорил он. — Дело делай, а душу не вкладывай. У этих ребят если рубль пахнет, они за ним хоть в выгребную яму полезут».
Она поправила воротник строгой чёрной блузки, вздохнула и вышла в кабинет для переговоров. Стеклянные стены, длинный стол из морёного дуба, панорамные окна на набережную. Вид всегда придавал ей сил. Город просыпался, шёл первый снег. Анна села во главе стола.
— Доброе утро, Николай Иванович, — кивнула она самому главному из партнёров. — Изучили проект?
Николай Иванович хмыкнул, покосился на юриста. Тот открыл было рот, но договорить не успел.
Дверь распахнулась так, что удар ручки о стену прозвучал как выстрел.
— Я тебя, гулящая, сейчас научу, как чужих мужей отбивать! — визгливый, срывающийся на ультразвук голос ворвался в комнату быстрее, чем его обладательница. — Думала, я не узнаю? Думала, в офис залезла и всё тебе можно?
В приёмной замаячила фигура секретарши Светы, которая пыталась удержать женщину за локоть, но та была крупнее и злее. Женщина была одета богато, но безвкусно: леопардовый принт на шубе, слишком яркая помада, туфли на шпильке, которые противно зацокали по паркету.
Анна замерла. Это была Нина Павловна, её свекровь.
Но та её не видела. Вернее, не узнавала. Анна сидела в торце стола, и свет из окна падал так, что лицо её оставалось в тени. А Нина Павловна уже набросилась на единственную молодую женщину, которая была в зоне видимости — на секретаршу Свету.
— Ты на кого глаз положила, мразь? — Нина Павловна рванула шубу на груди, будто собиралась драться. — На сына моего? На Димочку? Да он таких, как ты, за копейку нанимает, а ты уже в жёны метишь? Я ему все мозги выправлю! Я здесь всё купила, поняла? Это мой сын тут директор!
Света побелела, вжалась в стену, пытаясь прикрыться папками.
— Я… я не знаю, о чём вы… Я просто секретарь…
— Ах ты просто секретарь? — Нина Павловна замахнулась сумочкой. — Секретари вон где сидят, в приёмной! А ты в кабинет зачем припёрлась? Доклады ему носишь? По ночам носишь?
Николай Иванович поперхнулся кофе и отодвинулся к окну. Его юрист уткнулся в телефон, делая вид, что это не его дело. Анна медленно поднялась.
— Нина Павловна.
Голос её прозвучал тихо, но в повисшей вдруг тишине его услышали все. Свекровь обернулась. Секунду она вглядывалась в лицо невестки, и на этом лице мелькнуло сперва удивление, потом досада, а потом — и это было страшнее всего — новая, ещё более яростная злоба.
— А, это ты, — Нина Павловна скривила рот. — А я смотрю, какая-то курица в папином кресле расселась. Ты зачем моему сыну изменяешь? Мало того, что дома мужа не видишь, так ты ещё и на работу к нему пришла, чтобы на чужих мужиков глаза пялить? Вон сколько их тут понаставила!
Николай Иванович поперхнулся снова, на этот раз громче.
— Это партнёры, — ледяным тоном ответила Анна. — У нас совещание. Вы бы вышли.
— Я выйду? — Нина Павловна шагнула к столу, ткнула пальцем в столешницу. — Это моего сына стол! Он тут кровь проливает, ишачит на вашу семейку, а ты, выскочка, командовать вздумала? Ты кто вообще? Из общаги приползла, юбку перед Димой раскрутила, думала, на халяву в люди выбиться? А он, дурак, повелся! Но я тебя раскусила. Я всё про тебя знаю!
— Что именно вы знаете? — Анна обогнула стол, выходя на свет. В ней не было дрожи. Только холодная, обжигающая пустота внутри. — Вы знаете, кто сейчас ведёт переговоры о поставках? Вы знаете, сколько людей останутся без зарплаты, если эти контракты сегодня не подпишут? Вы знаете, что ваш сын вообще не имеет отношения к управлению компанией?
— Врёшь! — Нина Павловна побагровела. — Димка тут правая рука был! Твой папаша без него бы пропал! А ты, как отец помер, решила всё хапнуть? Димку в угол задвинуть? Не выйдет! Мы через суд всё отсудим! Ты у меня по миру пойдёшь, шалава!
В кабинете стало совсем тихо. Света всхлипывала в углу. Партнёры застыли истуканами. Анна медленно обвела взглядом присутствующих, словно приглашая их стать свидетелями.
— Знакомьтесь, — сказала она ровно, обращаясь к Николаю Ивановичу. — Это мать моего мужа. Нина Павловна. Она, по всей видимости, перепутала офис с зоопарком. Прошу меня извинить за этот цирк.
Она нажала кнопку селектора.
— Охрана, зайдите в переговорную. Проводите посетительницу до выхода.
Нина Павловна открыла рот, но сказать ничего не успела. Двое крепких парней в форме уже стояли на пороге. Они вежливо, но жёстко взяли её под локти.
— Руки убрали! — заорала свекровь, дёргаясь. — Я вас уволю! Вы знаете, кто я? Я мать вашего директора! Пустите!
Но её уже тащили к лифту. На пороге она обернулась в последний раз и выкрикнула так, что услышали, наверное, на всех этажах:
— Думаешь, ты тут хозяйка? Деньги моего сына это всё купили! Он тебя, выскочку, и отсюда вышвырнет! Помяни моё слово!
Двери лифта сомкнулись. Тишина рухнула обратно, тяжёлая, как бетонная плита. Анна постояла секунду, глядя на металлические створки, потом медленно повернулась к столу.
— Прошу прощения, Николай Иванович. Давайте продолжим.
— Аня… — начал тот, но Анна уже села и раскрыла папку.
— Пункт седьмой. Пролонгация на условиях предыдущего договора. Нас устраивает ваша цена, если вы гарантируете своевременный вывоз техники с объектов. В прошлом году были задержки.
Юрист засуетился, зашуршал бумагами. Совещание потекло дальше, как ни в чём не бывало. Только пальцы Анны, сжимающие ручку, побелели до синевы.
Через сорок минут двери за партнёрами закрылись. Анна осталась одна в кабинете. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Снег всё шёл, крупные хлопья падали на набережную, на машины, на людей, которые жили своей обычной жизнью и понятия не имели, что только что здесь произошло.
Перед глазами встало лицо отца. Он сидел в этом кресле, попыхивал трубкой (врачи запретили, но он курил в форточку, думая, что никто не видит) и говорил: «Димка — мужик неплохой, Аня. Слабый, но неплохой. Беда не в нём. Беда в мамаше его. Она его всю жизнь сосёт, как пиявка. Он для неё не сын, а билет в богатую жизнь. Ты смотри с ней, дочка. Она тебя сожрёт и не подавится».
Анна тогда отмахивалась. Думала, отец преувеличивает. Думала, любовь всё перетрёт. Димка обещал, что поставит мать на место. Димка клялся, что они будут жить своей семьёй. А в итоге… В итоге Нина Павловна врывается к ней в офис и называет её гулящей перед партнёрами.
Она вспомнила, как всё начиналось. Они познакомились на выставке. Дмитрий был обаятельный, ухоженный, говорил правильные слова. Ухаживал красиво. Мать свою он представлял как «тяжелый случай», но Анна тогда видела в этом даже какую-то трогательность — взрослый мужчина, а маму любит, заботится. Глупая. Какая же она была глупая.
Свадьбу играли в хорошем ресторане, платил отец. Нина Павловна тогда ещё только принюхивалась, присматривалась. На свадьбе она была сладкой до приторности, всё хвалила Анну, называла «доченькой», но глаза у неё были холодные, оценивающие. Она считала. Считала, сколько гостей, сколько стоит меню, сколько каратов в кольце. И, видимо, решила, что добыча жирная, надо брать.
Первое время они жили у Димы в съёмной квартире. Но Нина Павловна приходила каждый день. То борщ принесёт, то бельё погладит, то просто «посидеть, поговорить». Она переставляла вещи в шкафу, критиковала Аннины подушки («Ты что, на синтепоне спишь? Пух надо!»), проверяла холодильник. Дмитрий на замечания жены только отмахивался: «Мама же помочь хочет. Не обижай её».
Потом отец подарил им квартиру. Хорошую, трёхкомнатную, в новом доме. Нина Павловна, узнав об этом, сначала затаилась. А через месяц заявилась уже с чемоданами: «У вас тут три комнаты, а я там одна в хрущёвке маюсь. Димочка, ты же не бросишь мать?» Димочка не бросил.
И начался ад. Общий быт, когда свекровь считает себя главной. Нина Павловна лезла во всё: как готовить, как воспитывать (детей пока не было, но советы сыпались), как одеваться, как с мужем разговаривать. «Ты чего на него орёшь? Он устал!», «Ты чего ему не налила? Он с работы пришёл!», «Ты чего так поздно пришла? Работа не волк, семья важнее!».
Анна терпела. Ради Димы. Ради того, чтобы не раздувать скандалы. Она уходила в работу с головой. Отец как раз начал передавать ей дела, учил, показывал. Она впитывала. И чем больше она погружалась в бизнес, тем злее становилась Нина Павловна. Она видела, что невестка ускользает из-под её контроля.
— Ты мужиком стать решила? — шипела она. — Баба должна дома сидеть, детей рожать. А ты всё по офисам шляешься. Дима без присмотра остаётся. Нагуляет он тебе ребёнка на стороне, тогда узнаешь.
— Дима взрослый мужчина, — отвечала Анна. — Он сам за себя отвечает.
— Мой сын всегда под моим крылом будет! — отрезала свекровь.
Анна вздохнула, оторвалась от окна. Воспоминания жгли. Телефон на столе завибрировал. Она подошла, глянула на экран. Дмитрий.
Сердце стукнуло и замерло. Она взяла трубку.
— Алло.
— Аня, — голос мужа был холодный, официальный, чужой. — Ты чего матери устроила?
У Анны перехватило дыхание. Она даже не сразу нашлась, что ответить.
— Я? Она устроила? Дима, она ворвалась ко мне на совещание, обозвала меня гулящей при партнёрах, набросилась на секретаршу. Охране пришлось её выводить.
— Мать сказала, что ты её унизила. При всех. Выставила как дуру. Ты хоть понимаешь, что она пережила?
— А ты понимаешь, что я сейчас переживаю? — голос Анны дрогнул. — У меня отец месяц назад умер. Я пытаюсь удержать компанию, которую он строил всю жизнь. А твоя мать…
— Моя мать не чужая, — перебил Дмитрий. — И вообще, Аня, нам надо серьёзно поговорить.
Анна замерла, чувствуя, как холод ползёт по спине.
— О чём?
— Я заеду вечером за вещами. Поживу пока у мамы. Нам надо подумать, как дальше жить.
— Дима…
— И да, мама права. Ты там, в компании, временно. Не засиживайся в кресле. Мы подаём документы на раздел имущества.
Трубка дала гудки. Анна стояла посреди кабинета, сжимая телефон в руке, и смотрела на падающий за окном снег. Он всё падал и падал, укрывая город белым, чистым покрывалом, под которым не видно было ни грязи, ни боли, ни предательства.
Она опустилась в кресло отца. Оно ещё хранило его запах — табака, старой кожи и одеколона «Шипр», который она дарила ему каждый год на двадцать третье февраля. Ей казалось, что она слышит его голос: «Не плачь, дочка. Не плачь. Всё будет хорошо».
Но впервые в жизни она не поверила этому голосу.
Анна не помнила, как вышла из офиса. Ноги сами принесли её к машине, руки сами завели двигатель. Она ехала по заснеженным улицам, и город казался ей чужим, ненастоящим, будто декорация к фильму, в котором она играет не свою роль.
Квартира встретила её тишиной. Такой густой, что звон в ушах казался громче любого шума. Анна скинула пальто прямо в прихожей, прошла на кухню, включила свет. На столе стояла чашка, из которой утром пил кофе Дмитрий. Он всегда оставлял чашку где попало, никогда не мыл за собой. Анна брала его за это, он отмахивался: «Мама придёт, уберёт».
Мама придёт. Мама уберёт. Мама скажет, как жить.
Анна взяла чашку и со всей силы швырнула об стену. Фарфор разлетелся на десятки осколков, белые черепки разлетелись по кафелю. Она стояла и смотрела на них, тяжело дыша. Никогда в жизни она не позволяла себе такого. Отец учил её сдерживаться, держать удар, не показывать слабость. Но сегодня сил не осталось.
Она опустилась на корточки и начала собирать осколки. Один порезал палец, выступила кровь. Анна смотрела на красную каплю, смешивающуюся с белой крошкой, и вдруг расплакалась. Плакала она редко, всегда считала слёзы роскошью, которую не может себе позволить. Но сейчас слёзы текли сами, и она не могла их остановить.
Воспоминания накрыли с головой. Первый год их с Димой жизни в этой квартире. Как она была счастлива, расставляя книги на полках, вешая новые шторы, выбирая посуду. Как они с Димой дурачились, танцевали на этой самой кухне под радио, и он кружил её, а она смеялась. Как пришла Нина Павловна и сказала: «Шторы какие-то бедные, Димочка, разве так можно? Мама тебе нормальные купит». И Дима тогда промолчал. А Анна уговаривала себя, что это мелочь, что не стоит ссориться из-за штор.
Потом был ремонт. Анна хотела сделать светлые стены, минимум мебели, воздух. Нина Павловна привела своих рабочих и переклеила обои в гостиной на золотистые, с дурацкими вензелями. «Так богаче смотрится», — заявила она. Дмитрий развёл руками: «Мама старалась, не обижай её». Анна тогда чуть не ушла от него. Но он просил, клялся, что это в последний раз, что он поговорит с матерью.
Не поговорил.
Анна поднялась с пола, выкинула осколки в ведро, замотала порезанный палец бумажной салфеткой. В прихожей зазвенел звонок. Она вздрогнула, посмотрела на дверь. Неужели Дмитрий вернулся? Или свекровь явилась добивать?
Но на пороге стоял Илья. Младший брат. Он был в старой куртке, заляпанных грязью ботинках, шапка набекрень. В руках — пакет с продуктами.
— Привет, сестрёнка, — сказал он, входя без приглашения. — Я чего приехал… Думаю, одна ты там, голодная сидишь. Вот купил всего.
Он прошёл на кухню, увидел осколки в ведре, следы на полу, её заплаканные глаза. Поставил пакет на стол, подошёл и обнял. Крепко, по-мужски, как умел только он. Илья был младше на три года, но в такие моменты становился старше.
— Знаю уже, — глухо сказал он. — Весь офис гудит. Светка рыдала в туалете полдня, рассказала всем, как эта… как она ворвалась.
— Ты там был? — спросила Анна, уткнувшись ему в плечо.
— Я на объекте был, прорабы не слышат ничего, кроме перфораторов. Вечером приехал, мне ребята рассказали. Ну, я сразу к тебе. Димон звонил?
— Звонил, — Анна отстранилась, вытерла глаза. — Сказал, заедет за вещами. Подаёт на раздел имущества.
Илья присвистнул. Сел на табуретку, уставился на неё.
— Вот же гад. А мамаша его, значит, разведку боем проводила? Зашла пощупать, что к чему? Думала, если ты одна, без отца, то сразу сдашься?
— Не знаю, Илюш. Я ничего не знаю. Я просто хочу, чтобы это всё кончилось.
— Не кончится, — жёстко сказал Илья. — Ты же понимаешь, да? Они не отстанут. Они сейчас, когда бати нет, всю квартиру кровью из тебя выпьют. Ты им, считай, банковский вклад с процентами. А то, что ты человек, что ты живая, что тебе больно… Им плевать.
Анна смотрела на брата. Он всегда был таким — прямым, резким, иногда грубоватым. Отец часто говорил: «Илюха у нас рубаха-парень, душа нараспашку. Для стройки самое то, для бизнеса — не очень. Там хитрость нужна, а он как танк, прет напролом». Илья работал прорабом, вкалывал с утра до ночи, рабочие его любили за справедливость и за то, что он сам, если надо, руки не боялся запачкать. В офис он заглядывал редко, терпеть не мог «этих пиджаков», как он называл менеджеров и бухгалтеров.
— Ты есть будешь? — спросил Илья, разворачивая пакет. — Я там котлет купил, в кулинарии, нормальные вроде. Хлеб, молоко, печенье. Мама бы сказала, что питаться надо правильно, но мамы у нас нет, так что давай как есть.
Анна слабо улыбнулась. Илья всегда упоминал мать, хотя она умерла, когда ему было десять, а Анне тринадцать. Для него она осталась светлым воспоминанием, и он любил говорить «мама бы сказала», вкладывая в это что-то своё, сокровенное.
Они сидели на кухне, ели котлеты с хлебом, запивали чаем. Анна молчала, Илья тоже не лез с расспросами. Знал: если надо будет, сестра сама скажет.
— Илюш, — наконец начала она. — Ты батю в последнее время видел? До того, как…
— Видел, — кивнул он. — За неделю до того, как он лёг в больницу, мы с ним на объекте встречались. Он приезжал, смотрел, как кладку ведут. Долго стоял, курил. Потом говорит: «Смотри за сестрой, Илюха. Чует моё сердце, неспокойно мне. Димка — мужик неплохой, но мать его сожрёт нашу Аню и не подавится. Они за бизнес наш глотки перервут».
Анна вздрогнула. Те же слова, что и тогда, в её воспоминаниях. Отец, видимо, говорил это всем, кому мог.
— Он ещё про завещание говорил, — тихо добавил Илья. — Сказал, что всё по-своему сделал. Не обижайся, говорит, на меня, Илюха, если что не так. Я по справедливости хочу, чтобы делом нашим чужие не завладели.
— Ты знаешь, что в завещании? — спросила Анна.
— Не знаю. И знать не хочу, — отрезал Илья. — Мне ничего не надо, Аня. У меня руки есть, я прокормлюсь. Это всё твоё. Ты с отцом столько лет пахала, я только со стороны стоял.
— Не говори так, — Анна накрыла его ладонь своей. — Ты наш. Ты родной. И бизнес наш общий, папин.
В прихожей снова зазвенел звонок. На этот раз настойчиво, длинно, будто кто-то давил на кнопку и не отпускал. Анна и Илья переглянулись.
— Я открою, — сказал Илья, поднимаясь.
Но Анна уже шла к двери. Она знала, кто там.
Дмитрий стоял на пороге. Дорогое пальто, шарф, аккуратная укладка. Красивый мужчина, породистый, холёный. Анна когда-то смотрела на него и не верила своему счастью. Сейчас она смотрела и видела чужого человека.
— За вещами? — спросила она холодно.
— Можно войти?
— Входи.
Он прошёл в прихожую, увидел Илью, стоящего в проходе на кухню, поморщился.
— Илья здесь? Отлично. Семейный совет, значит.
— А ты уже не семья, — огрызнулся Илья. — Ты, кажется, уходить собрался.
— Я собрался решать вопросы, — Дмитрий снял пальто, повесил на крючок, как делал это сотни раз. — Аня, нам надо поговорить. Без лишних ушей.
— Илья останется, — твёрдо сказала Анна.
Дмитрий пожал плечами, прошёл на кухню. Оглядел стол, котлеты, чашки.
— Питаешься, как студентка. А могла бы в ресторан сходить.
— Я не голодна, — Анна села напротив него. — Говори.
Дмитрий помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал, глядя куда-то в сторону:
— Ситуация дурацкая. Мать погорячилась, да. Но ты её тоже не пожалела. Выставила при всех. Она старый человек, у неё нервы.
— Она ворвалась ко мне на совещание и обозвала шлюхой, — напомнила Анна. — Я должна была аплодировать?
— Ты могла быть мягче.
— Я была мягкой пять лет, Дима. Пять лет я терпела её выходки, её советы, её вторжения в нашу жизнь. Сегодня мягкость кончилась.
Дмитрий вздохнул, потёр переносицу. Жест, который Анна знала слишком хорошо. Он делал так всегда, когда не знал, что сказать, когда оказывался в тупике.
— Ладно, — сказал он. — Проехали. Я пришёл по делу. Нам надо решить, как дальше жить.
— Ты уже решил. За вещами пришёл.
— Это не я решил, это обстоятельства, — Дмитрий поднял на неё глаза. В них было что-то похожее на боль, но Анна уже не верила этой боли. — Аня, пойми, мать меня съест, если я останусь. Она каждый день пилит, что ты меня не ценишь, что ты только о работе думаешь, что я для тебя пустое место.
— А ты ей объяснил, что это не так?
— А ты докажи, что не так! — вдруг вспылил Дмитрий. — Где ты была последние полгода? На работе! Ты приходила домой, когда я уже спал, уходила, когда я ещё не встал. У нас семьи не было! У нас был офис и койка для ночёвки!
— Потому что отец болел! — Анна тоже повысила голос. — Потому что я пыталась вытащить компанию, пока он лежал в больнице! Ты думаешь, мне легко было? Ты хоть раз спросил, как я себя чувствую?
— А ты меня спросила? — Дмитрий встал, заходил по кухне. — Я что, по-твоему, робот? Мне тоже нужна была жена рядом. А не начальник цеха.
— Ты мог помочь! — Анна тоже встала, они стояли друг напротив друга, как боксёры перед боем. — Ты мог взять на себя хоть что-то! Но ты предпочитал слушать мать, которая твердила, что бабье дело — детей рожать, а не бизнесом заниматься!
— А она права! — выкрикнул Дмитрий. — Посмотри на себя! Тебе тридцать почти, детей нет, мужа скоро не будет, одна компания! С ней в постель ляжешь?
Илья шагнул вперёд, но Анна остановила его жестом.
— Не смей, — тихо сказала она. — Не смей так говорить.
Дмитрий остыл так же быстро, как вспылил. Снова сел, снова потёр переносицу.
— Извини. Сорвался. Я не хочу ссориться, Аня. Я хочу договориться по-хорошему.
— О чём?
— О разводе. Мирно. Ты остаёшься с компанией, я забираю квартиру и машину. И деньги, которые отец тебе оставил, тоже делим пополам. По закону я имею право.
— Какую квартиру? — Анна смотрела на него и не верила своим ушам. — Эту квартиру папа купил. До свадьбы. Это моё личное имущество.
— А ты докажи, — усмехнулся Дмитрий. — Мы тут пять лет прожили, ремонт делали, я вкладывался. Суд посмотрит иначе.
— Ты вкладывался? — Илья не выдержал. — Ты, дармоед, вкладывался? Ты тут палец о палец не ударил! Это отец ремонт оплатил! Это отец тебя на работу взял! Ты вообще кто без него?
— А ты кто? — Дмитрий вскинулся. — Прораб вонючий, который только и умеет, что кирпичи таскать! Молчал бы, щенок.
— Илюша, не надо, — Анна положила руку брату на плечо. — Дима, уходи. Бери свои вещи и уходи. С адвокатами будешь разговаривать.
— Значит, война? — Дмитрий поднялся, надел пальто. — Ну смотри. Мать моя просто так не отступит. Мы вам покажем, как чужих детей обижать.
Он вышел в прихожую, быстро собрал сумку с какими-то вещами — Анна даже не смотрела, что он берёт. Хлопнула дверь. Стало тихо.
Илья сел на табуретку, закрыл лицо руками.
— Прости, Аня. Я погорячился. Надо было молчать, а я…
— Ты правильно сказал, — Анна погладила его по голове, как маленького. — Ты всё правильно сказал.
— Что делать будем? Он же не отстанет. Они квартиру отжать хотят, бизнес отжать хотят. Они же жадные, они же…
— Знаю, — перебила Анна. — Знаю, Илюш. Поэтому завтра утром мы едем к нотариусу.
Илья поднял голову:
— Зачем?
— Вскрывать завещание отца, — Анна посмотрела в окно, за которым падал снег. — Папа что-то знал. Папа предусмотрел. Мы должны узнать, что он нам оставил. И как он хотел нас защитить.
Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За спиной тихо сидел брат. Впереди была неизвестность. Но впервые за этот долгий, бесконечный день Анна почувствовала не страх, а злость. Злость давала силы. Злость говорила: ты справишься. Ты не имеешь права сдаваться.
Отец не для того строил свою империю, чтобы какие-то чужие, жадные люди растащили её по кускам.
Ночь Анна почти не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, прислушивалась к звукам пустой квартиры. Где-то за стеной работал телевизор, этажом выше плакал ребёнок, а в её собственной жизни была только тишина и тупая боль, которая не проходила, сколько ни глотай успокоительное.
Утром она встала разбитая, долго стояла под горячим душем, пытаясь согреться. Внутри поселился холод, который не могли прогреть никакие водные процедуры. Она надела строгий тёмно-синий костюм, который купила ещё на похороны отца, собрала волосы в тугой пучок и долго смотрела на себя в зеркало. Глаза опухшие, под глазами тени. Она напоминала себе солдата перед боем — уставшего, но готового идти до конца.
Илья заехал за ней в половине девятого. Он был непривычно серьёзен, одет в чистую рубашку и тёмные джинсы — парадный вариант для прораба, который привык к рабочим будням в робе.
— Готова? — спросил он, когда Анна села в машину.
— Готова, — кивнула она. — Поехали.
Нотариальная контора находилась в старом центре, в здании с высокими потолками и скрипучим паркетом. Они поднялись на второй этаж, долго ждали в приёмной, рассматривая выцветшие грамоты на стенах и скучающую секретаршу за стеклянной перегородкой.
Нотариус, пожилая женщина с добрым лицом и строгими глазами, встретила их в кабинете. Она помнила отца Анны, работала с ним много лет.
— Примите мои соболезнования, девочка, — сказала она Анне, протягивая руку. — Светлая память вашему отцу. Хороший был человек. Надёжный.
— Спасибо, — ответила Анна, чувствуя, как ком подступает к горлу.
— Вы хотите вскрыть завещание раньше срока? — уточнила нотариус. — По закону это возможно, если есть веские основания. Ваш отец оставил распоряжения на этот счёт.
— Есть, — твёрдо сказала Анна. — Очень веские.
Илья стоял рядом, молчал, только сжимал в руках шапку, которую так и не снял, войдя в кабинет.
Нотариус кивнула, открыла сейф, достала запечатанный конверт из плотной бумаги. Анна узнала почерк отца — крупный, размашистый, с нажимом. Отец писал редко, не любил бумажную волокиту, но тут, видно, постарался.
— Завещание составлено полгода назад, — начала нотариус, вскрывая конверт. — Все подписи заверены, свидетели присутствовали. Если вы готовы…
— Мы готовы, — перебила Анна.
Нотариус развернула документ, пробежала глазами, потом подняла голову и посмотрела на Илью. Тот напрягся.
— Согласно последней воле вашего отца, — начала она, — всё движимое и недвижимое имущество, включая строительную компанию «Стройинвест», распределяется следующим образом.
Она сделала паузу, и Анна почувствовала, как сердце пропустило удар.
— Контрольный пакет акций компании, пятьдесят один процент, переходит к Илье Сергеевичу, сыну умершего.
В кабинете повисла мёртвая тишина. Анна смотрела на нотариуса и не верила своим ушам. Она ждала чего угодно, но не этого.
— Что? — выдохнул Илья. — Как это? Не может быть. Там ошибка.
— Ошибки нет, — строго сказала нотариус. — Сорок девять процентов компании, а также квартира в центре города и денежные средства на расчётном счёте переходят к дочери, Анне Сергеевне.
Анна молчала. Она сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и смотрела в одну точку. Отец отдал компанию Илье. Ему, который никогда не интересовался управлением, который работал прорабом и даже не пытался вникнуть в отчётность. Ей, которая пахала с ним плечом к плечу последние пять лет, она получила только половину и квартиру. Больше чем половина денег? Нет, ей казалось, что её просто вычеркнули.
— Этого не может быть, — повторил Илья. Он вскочил, заходил по кабинету. — Я не согласен! Это несправедливо! Аня с отцом работала, Аня всё знает, а я… Я даже баланс прочесть не могу! Это ошибка!
— Успокойтесь, молодой человек, — нотариус подняла руку. — Там есть ещё кое-что. Ваш отец оставил письмо. Лично вам и вашей сестре.
Она достала из конверта сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный тем же крупным почерком. Анна взяла его дрожащими руками. Бумага была тёплая, будто хранила тепло отцовских пальцев. Она развернула, начала читать вслух, но голос сорвался, и она продолжила про себя, водя глазами по строчкам.
«Дорогие мои дети, Аня и Илюша.
Если вы это читаете, значит, меня уже нет. Не хочу, чтобы вы плакали. Я прожил хорошую жизнь, вырастил вас, построил дело. Теперь ваша очередь беречь то, что я оставил.
Аня, доченька, ты, наверное, сейчас злишься на меня. Думаешь, почему я так сделал? Почему Илюхе компанию отдал, а тебе только половину? Я всё объясню. Ты умная, ты поймёшь.
Ты вышла за Димку. Я его не виню, он мужик неплохой, но слабый. А мать его, Нина Павловна, она, Аня, как ржавчина. Если бы я тебе всё оставил, она бы через Димку до тебя добралась. Суды бы начались, разделы, адвокаты. А ты бы жалела Димку, думала, что любовь всё перетрёт. И она бы тебя сожрала, дочка. Я это видел, я это знал.
А Илюха — он простой, он прямой. Ему эти бабкины интриги не нужны. Если компания у него, она в семье останется. Он, если что, не продаст, не отдаст, будет за неё драться, как я за неё дрался. А ты, Аня, не обижайся. Ты у меня умница, ты и без компании не пропадёшь. А компания ваша общая. Я знаю, вы договоритесь. Вы же родные.
Илюша, слушай сестру. Она в бизнесе понимает больше тебя. Не чуди, не думай, что ты теперь главный. Вы теперь одно целое. Если поругаетесь — дело пропадёт. А я его тридцать лет поднимал.
Простите меня, если что не так. Я вас очень люблю. Обоих.
Папа».
Анна дочитала и подняла глаза. По щекам текли слёзы, она их не замечала. Илья стоял у окна, отвернувшись, и его плечи мелко вздрагивали.
— Папа, — выдохнула Анна. — Папочка.
Она поняла всё. Он пытался их защитить. Он знал, что Дмитрий и его мать будут выкручивать ей руки, и оставил компанию Илье, которого невозможно было взять ни угрозами, ни лестью. Илья — стена. Он не продаст, не сдастся, не поделится с чужими.
— Аня, — Илья повернулся, глаза у него были красные. — Я не возьму. Это не моё. Это твоё. Ты работала, ты…
— Возьмёшь, — твёрдо сказала Анна. — Папа так решил. Значит, так надо.
— Да как надо? — Илья подошёл к ней, схватил за руки. — Ты понимаешь, что я даже договора читать не умею? Что я в этих цифрах ни черта не смыслю? Они же нас разорят!
— Не разорят, — Анна вытерла слёзы. — Мы вместе. Ты будешь главным, я буду управлять. Как папа и хотел. Никто из нас не продаст, не отдаст, не сломается.
Илья смотрел на неё долго, потом кивнул. Осторожно, будто боясь спугнуть.
— Ладно. Только, Аня, ты командовать будешь. Я в эти игры не умею. Я буду объекты держать, рабочих, а всё остальное… Ты.
Анна хотела ответить, но дверь кабинета распахнулась без стука. На пороге стояла Нина Павловна. За её спиной маячил бледный Дмитрий.
— Так я и знала! — закричала свекровь, врываясь внутрь. — Я знала, что вы тут мутите! Димка, смотри! Они дело делят! Нас решили за борт выкинуть?
Нотариус поднялась, строго сдвинула брови.
— Женщина, вы кто? Здесь частный приём. Выйдите немедленно.
— Я мать законного мужа этой, — Нина Павловна ткнула пальцем в Анну. — Я имею право знать, что тут происходит! Димка, ну чего стоишь? Требуй!
Дмитрий шагнул в кабинет, но вид у него был растерянный, будто он сам не понимал, зачем пришёл. Видимо, они следили за Анной и Ильёй с самого утра, караулили у подъезда.
— Покажите завещание, — потребовала Нина Павловна, наступая на нотариуса. — Я имею право!
— Вы не имеете никакого права, — холодно ответила та. — Это закрытый документ, касается только прямых наследников.
— А мой сын? — Нина Павловна дёрнула Дмитрия за рукав. — Он муж ей! Он наследник!
— Он не является наследником первой очереди при наличии детей умершего, — отчеканила нотариус. — И вообще, прошу покинуть помещение, или я вызову охрану.
Нина Павловна рванула вперёд, выхватила завещание со стола, пробежала глазами. Лицо её сначала вытянулось, потом налилось краской.
— Что это? — заорала она. — Что за бред? Какой-то Илья? Прораб? Ему пятьдесят один процент? А Димке ничего? Вы что, сговорились? Это подлог!
— Нина Павловна, — тихо сказала Анна, поднимаясь. — Положите документ.
— Ах ты дрянь! — свекровь швырнула бумаги на пол. — Ты всё подстроила! Ты своего папашу уговорила, чтобы он Димку за бортом оставил! Думала, мы не узнаем? Думала, мы сдадимся? Я же говорила — выскочка, дрянь, из грязи в князи лезет!
— Заткнитесь, — вдруг рявкнул Илья. Он шагнул к свекрови, и та попятилась. — Вы кто такая, чтобы сюда врываться? Это наша семья, наш отец умер! А вы… вы просто жадная тварь, которая хочет чужое хапнуть!
— Илюша, не надо, — Анна тронула его за руку.
— Надо! — Илья не унимался. — Я пять лет молчал, пять лет смотрел, как она к тебе цепляется, как она тебя пилит, как Димочка её во всём слушается! Всё, хватит! Убирайтесь отсюда! Оба! И не смейте больше сестре моей звонить, писать, приближаться к ней!
Нина Павловна открыла рот, но Илья был страшен в гневе. Он подошёл к Дмитрию вплотную, посмотрел ему в глаза.
— А ты, Дима. Ты мужик или тряпка? Ты маму зачем привёл? Сам бы пришёл, поговорил по-человечески. А ты маму вперёд посылаешь, как таран. Стыдно должно быть. Стыдно!
Дмитрий стоял бледный, молчал. Только смотрел куда-то в пол.
— Пошли, — сказал он вдруг тихо. — Мам, пошли отсюда.
— То есть как пошли? — взвизгнула Нина Павловна. — Мы им это так не оставим! Мы в суд подадим!
— Подавайте, — равнодушно ответила Анна. — В суде и поговорим. Только вы, Нина Павловна, когда подавать будете, не забудьте, что за сегодняшнее вторжение к нотариусу на вас тоже заявление можно написать.
Свекровь побагровела, хотела что-то сказать, но Дмитрий уже тянул её к выходу. Дверь за ними закрылась. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Ильи и стуком каблуков удаляющейся Нины Павловны в коридоре.
Нотариус вздохнула, покачала головой.
— Тяжело вам, девочка. Я вашего отца хорошо знала. Он, видно, всё предвидел. Держитесь.
Анна кивнула, подняла с пола завещание, аккуратно сложила. Письмо отца она прижимала к груди, как самое дорогое, что у неё осталось.
Они вышли из нотариальной конторы на улицу. Снегопад усилился, крупные хлопья падали на головы, на плечи, таяли на разгорячённых лицах. Илья закурил, хотя обычно не курил при сестре.
— Прости, Аня, — сказал он, выпуская дым. — Я наорал на них. Не сдержался.
— Ты молодец, — Анна взяла его под руку. — Ты за меня заступился. Папа бы тобой гордился.
— Папа… — Илья сглотнул. — Как он всё продумал, а? Как будто знал, что так будет.
— Знал, — тихо ответила Анна. — Он вообще много знал. Просто не всегда говорил.
Они сели в машину. Илья завёл двигатель, но не тронулся с места, сидел, смотрел на заснеженное ветровое стекло.
— Что теперь? — спросил он.
— Теперь работать, — ответила Анна. — Компанию поднимать, объекты сдавать, людей кормить. Жить дальше.
— А Димка? Они же не отстанут.
— Не отстанут, — согласилась Анна. — Но теперь у нас есть чем их встретить. У нас есть папина воля и мы вдвоём.
Она достала телефон, чтобы посмотреть время, и увидела сообщение. От Зинаиды Степановны, старого бухгалтера, которая работала с отцом ещё с девяностых.
«Анна, мне страшно. Приезжайте завтра в офис пораньше, до всех. Ваш муж вчера приходил, требовал финансовые документы за прошлый год. Я не дала, сказала, что без вас не имею права. Он очень злой был, кричал, угрожал. И ещё, Аня, я кое-что нашла в отчётах. Не могу по телефону. Приезжайте. Умоляю».
Анна перечитала сообщение два раза. Потом протянула телефон Илье.
— Смотри.
Илья прочитал, присвистнул.
— Это что ещё за новости?
— Не знаю, — Анна смотрела на падающий снег. — Но чувствую, завтра узнаю. И, кажется, это будет что-то очень нехорошее.
Машина тронулась, разрезая снежную пелену. Впереди был вечер, пустая квартира и мысли об отце, который всё предусмотрел, но не смог уберечь их от главного — от предательства тех, кого они считали близкими.
Утром Анна приехала в офис затемно. Город ещё спал, только редкие машины проезжали по набережной, да дворники сметали снег с тротуаров. Она поднялась на свой этаж, прошла мимо пустой приёмной, включила свет в кабинете. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, хотя в помещении было прохладно.
Зинаида Степановна ждала её. Старая бухгалтерша сидела за своим столом в углу общего зала, сгорбившись, и крутила в руках очки. Увидев Анну, она поднялась, шагнула навстречу.
— Анечка, спасибо, что приехали, — заговорила она тихо, оглядываясь, будто боялась, что их подслушивают. — Я всю ночь не спала, всё думала, как вам сказать.
— Говорите как есть, Зинаида Степановна, — Анна взяла её под руку, повела в свой кабинет. — Присаживайтесь. Чаю хотите?
— Какой чай, Анечка, какой чай, — бухгалтерша опустилась на стул, прижала руки к груди. — Тут такое дело… Я, когда ваш муж вчера приходил, сразу поняла — неспроста. Он требовал отчёты за прошлый год. Я говорю: Дмитрий, вы же знаете, я без Анны Сергеевны ничего не даю. Он как заорёт: ты кто такая, я тут хозяин! Пришлось охрану вызывать, еле успокоили.
— Он ушёл? — насторожилась Анна.
— Ушёл, но перед этим стучал кулаком по столу, кричал, что мы ещё пожалеем. А после того как он ушёл, я решила сама поднять те бумаги, что он просил. И нашла.
Зинаида Степановна полезла в свою видавшую виды кожаную сумку, достала пухлую папку, перевязанную бечёвкой. Руки у неё дрожали.
— Вот, посмотрите, Анечка. Я эти платежи ещё когда заметила, но ваш батюшка тогда был жив, и я подумала, что он сам распорядился. А вчера, когда Дмитрий пришёл, меня как током ударило. Я перепроверила. Смотрите сюда.
Она разложила на столе несколько листов, ткнула пальцем в колонку цифр.
— Видите? Полгода назад, в августе, со счёта компании ушли деньги. Крупные суммы. Двести тысяч, потом ещё триста, потом ещё. Всего почти миллион. На счета каких-то фирм-однодневок, которые через месяц после этого закрылись.
Анна вгляделась в бумаги. Цифры плыли перед глазами, но она заставила себя сосредоточиться.
— Подпись отца?
— Подпись, — кивнула Зинаида Степановна. — Только, Анечка, ваш папа таких платежей никогда бы не одобрил. Я же его двадцать лет знаю. Он каждую копейку считал, а тут почти миллион каким-то левым конторам. И потом, смотрите — даты. В тот день, когда первые двести ушли, ваш папа в больнице лежал. У него давление подскочило, я сама ему звонила, он жаловался, что голова кружится. Какие могли быть платежи?
Анна похолодела. Она переводила взгляд с документов на лицо бухгалтерши и обратно.
— Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, что подпись могли подделать, — тихо, но твёрдо сказала Зинаида Степановна. — Я в этих делах не спец, но похоже, что так. И если это правда, Анечка, то это уголовное дело. Кража в особо крупном размере.
Анна откинулась на спинку кресла. Миллион. Почти миллион рублей, украденный из компании отца. И Дмитрий, который вчера требовал эти документы. Дмитрий, который работал в компании, который имел доступ к счетам, который знал, когда отец в больнице, а когда дома.
— Вы вызвали охрану, когда он приходил? — спросила она.
— Вызвала. Но он ушёл до их прихода. Анечка, я боюсь. Если он узнает, что я вам рассказала, он же меня…
— Ничего он вам не сделает, — отрезала Анна. — Вы под моей защитой. Спасибо вам, Зинаида Степановна. Вы даже не представляете, как вы нам помогли.
Она проводила бухгалтершу до двери, вернулась к столу, долго смотрела на бумаги. Миллион. Целый миллион. Для компании отца это были огромные деньги. На эти деньги можно было купить новую технику, выплатить премии рабочим, открыть новый объект. А кто-то просто взял и украл.
Она набрала номер Ильи. Трубку долго не брали, потом послышался заспанный голос брата.
— Аня? Ты чего в такую рань?
— Приезжай в офис. Срочно. Я нашла кое-что.
— Что случилось?
— Приезжай, Илюша. Это важно.
Через сорок минут Илья влетел в кабинет, взъерошенный, в той же вчерашней рубашке, видимо, так и не ложился. Анна молча протянула ему бумаги.
— Смотри.
Илья читал долго, вглядываясь в каждую цифру, потом поднял на неё глаза.
— Это Дима?
— Похоже на то.
— Миллион, — Илья присвистнул. — Ну гад. Ну тварь. Аня, мы должны заявить в полицию.
— Должны, — согласилась Анна. — Но сначала я хочу с ним поговорить.
— Зачем? Он же всё отрицать будет, скажет, что не брал, что подписи настоящие.
— Посмотрим, — Анна сжала губы. — Вызови его сюда. Скажи, что срочное совещание по объектам. Он придёт, он же думает, что всё шито-крыто.
Илья хотел возразить, но, увидев выражение лица сестры, кивнул и вышел в приёмную звонить.
Дмитрий появился через час. Вошёл уверенный, развязный, даже не постучавшись. Увидел Анну за столом, Илью у окна, усмехнулся.
— Какие люди! Сами позвали, а? Решили мириться? Или квартиру отдаёте без суда?
— Садись, Дима, — спокойно сказала Анна, указывая на стул напротив.
Дмитрий сел, закинул ногу на ногу, демонстрируя полную расслабленность. Только глаза бегали, цепко осматривая кабинет, бумаги на столе, лицо Анны.
— Чего хотели?
Анна взяла из папки верхний лист, развернула и положила перед ним.
— Знаешь такие?
Дмитрий глянул мельком, потом вчитался внимательнее. Лицо его изменилось. Сперва побледнело, потом налилось краской.
— Это что? — спросил он хрипло.
— Это платёжные поручения, Дима. На миллион рублей. С подписью моего отца. Которую, как выяснилось, поставили в тот день, когда отец лежал в больнице с давлением.
Дмитрий молчал. Только желваки ходили на скулах.
— Ты украл у компании, Дима, — продолжала Анна всё тем же ровным голосом. — Ты украл у моего отца. У мёртвого человека. Ты понимаешь, что это значит?
— Я ничего не крал, — выкрикнул Дмитрий, вскакивая. — Это не я! Это твой отец сам подписывал! А ты мне шьёшь! Доказательства есть?
— А ты сядь, — тихо, но так, что Дмитрий вздрогнул и опустился обратно. — Доказательства будут. Экспертиза покажет, что подпись поддельная. А пока я хочу услышать от тебя правду.
— Какую правду? — Дмитрий уже не смотрел ей в глаза, вертел в руках ручку, которая попалась под руку. — Нет никакой правды.
— Дима, — Анна подалась вперёд, — мы пять лет прожили. Я тебя любила. Я за тебя замуж выходила не из-за денег, ты же знаешь. Я верила тебе. Скажи мне сейчас, как на духу. Ты взял эти деньги?
Дмитрий молчал долго, очень долго. Потом поднял глаза. В них была тоска. И страх. И что-то ещё, похожее на облегчение.
— Да, — выдохнул он. — Я взял.
Илья шагнул к нему, но Анна остановила брата жестом.
— Зачем? — спросила она.
— Зачем? — Дмитрий вдруг засмеялся, но смех вышел невесёлым, надрывным. — А ты не знаешь? Твой отец меня за человека не считал! Платил, как наёмному работнику, хотя я его зять! Я ему предлагал, я хотел дело делать, а он только отмахивался: ты, Дима, погоди, вот Аня подрастёт, вот Аня научится. А я что, пустое место? Я тоже хотел своё дело, свой бизнес!
— И для бизнеса ты украл у отца? — тихо спросила Анна.
— Какой бизнес? — Дмитрий махнул рукой. — Никакого бизнеса. Мать сказала, что надо копить, что мы должны иметь свой кусок, что ты нас выгонишь, как только отец умрёт. Она говорила: бери, пока дают, потом поздно будет. Вот я и брал.
— Мать сказала, — повторила Анна. — А сам ты думать пробовал?
— А я без неё не умею думать, — вдруг зло выпалил Дмитрий. — Ты думаешь, легко быть сыном такой матери? Она меня с детства за юбку держала: Димочка то, Димочка это, ты без меня пропадёшь. И я пропал. Я правда без неё пропаду.
Анна смотрела на него и видела не мужа, не того красивого уверенного мужчину, за которого выходила замуж, а маленького мальчика, замученного маминой любовью. Жалкого, запуганного, никчёмного.
— Что теперь будет? — спросил Дмитрий тихо. — Ты заявишь?
— Не знаю, — честно ответила Анна. — Мне надо подумать.
— Аня, прости, — Дмитрий вдруг вскочил, упал перед ней на колени. — Прости меня, дурака! Я всё верну! Я отработаю! Только не в полицию, пожалуйста! Мать не переживёт, если меня посадят!
— Встань, — поморщилась Анна. — Не позорься.
Но Дмитрий продолжал стоять на коленях, хватая её за руки. Илья отвернулся к окну, ему было противно на это смотреть.
В этот момент в приёмной послышался шум, голоса, и дверь кабинета распахнулась. На пороге стояла Нина Павловна. Но это была не та Нина Павловна, что врывалась два дня назад с криками и бранью. Она была без косметики, лицо осунувшееся, глаза красные, волосы растрёпаны. В руках она держала старый потрёпанный альбом и какие-то бумаги.
Увидев сына на коленях перед Анной, она вздрогнула, но ничего не сказала. Просто подошла, опустилась на стул, положила альбом на стол.
— Здравствуй, Аня, — тихо сказала она.
Анна смотрела на неё и не верила своим глазам. Неужели это та самая женщина, которая орала на неё в офисе, которая проклинала её, которая обещала стереть в порошок?
— Вы зачем пришли? — спросила она настороженно.
Нина Павловна тяжело вздохнула, перевела взгляд на сына.
— Встань, Димка. Хватит позориться. Встань, я сказала.
Дмитрий поднялся, отошёл в сторону, сел на подоконник, отвернулся.
— Я знаю, что он наделал, — сказала Нина Павловна. — Я знаю про деньги. Я всё знаю.
— Знали и молчали? — вскипел Илья. — Знали и покрывали?
— Покрывала, — кивнула свекровь. — Потому что дура. Потому что думала, что для сына стараюсь. А теперь… Теперь поняла, что сына погубила.
Она открыла альбом. Там были старые, выцветшие фотографии. Нина Павловна, молодая, в дешёвом платье, с маленьким Димкой на руках. Обшарпанная комната, пустой холодильник, тоскливый взгляд.
— Я из нищеты вылезала, Аня, — заговорила она глухо. — Ты не знаешь, что это такое — когда есть нечего, когда ребёнку молока купить не на что, когда муж пьёт и бьёт. Мой муж, Димкин отец, он нас бросил, когда Диме три года было. Я одна его поднимала, ночами не спала, на двух работах пахала. И всё думала: только бы выбиться, только бы не на помойке сдохнуть.
Анна молча слушала.
— Я для Димы всё делала, — продолжала Нина Павловна. — Всё, что могла. Чтобы одет был лучше всех, чтобы учился, чтобы люди уважали. А как уважать, если денег нет? Я и пошла по головам. И его учила: бери, пока дают, хапай, пока возможность есть. Думала, это любовь. Думала, я его жизнь устраиваю.
Она подняла глаза на Анну, и в них стояли слёзы.
— А когда он тебя привёл, я сначала обрадовалась. Думала, богатая невестка, папа с бизнесом, всё путём. А потом увидела, что ты — другая. Что тебе не деньги нужны, а семья. Что ты любишь его по-настоящему. И я испугалась.
— Испугались? — переспросила Анна.
— Испугалась, что ты его у меня заберёшь, — выдохнула Нина Павловна. — Что он тебя больше, чем меня, слушать будет. Что я останусь одна, никому не нужная. Вот и начала войну. Думала, если поссорю вас, он мой останется. Глупая старая дура.
Она полезла в карман, достала мятый конверт, положила на стол.
— Тут двести тысяч. Мои сбережения, копила на старость. Я знаю, что мало, что миллион не покрыть, но больше нет. Я всё продам, квартиру продам, в долги влезу, но деньги верну. Только, Аня, Христом Богом прошу, не губи Димку. Не сажай его. Он не злодей, он слабый, он дурак, но не злодей. Это я во всём виновата. Я его таким сделала.
Дмитрий на подоконнике вдруг зарыдал, закрыв лицо руками. Плечи его тряслись. Илья отвернулся, ему было стыдно смотреть на это.
Анна сидела неподвижно. Перед ней лежали фотографии, деньги, бумаги о краже. Перед ней сидела женщина, которую она ненавидела пять лет, и эта женщина плакала и просила прощения. Всё внутри Анны клокотало. Хотелось кричать, выгнать их обоих, заявить в полицию, стереть в порошок. Но вместо этого она чувствовала только усталость. Бесконечную, выматывающую усталость.
— Заберите деньги, — сказала она тихо. — Я не возьму.
Нина Павловна испуганно посмотрела на неё.
— Не хотите прощать? Понимаю…
— Дело не в прощении, — перебила Анна. — Просто это ваши деньги, вы их копили. А компания… компания как-нибудь выживет.
— Аня, — подал голос Илья, — ты что? Миллион…
— Помолчи, Илюша, — остановила его Анна. — Я сама разберусь.
Она встала, подошла к окну, встала рядом с Дмитрием. Тот поднял на неё заплаканное, опухшее лицо.
— Уходи, Дима, — сказала она. — Забери мать и уходи. Я не буду заявлять. Но чтобы завтра же ты подписал отказ от всех претензий на имущество. Квартира моя, машина моя, компания моя. И чтобы вы оба исчезли из моей жизни. Навсегда.
Дмитрий смотрел на неё, не веря.
— Ты… ты правда не заявишь?
— Правда. Но если я ещё раз тебя увижу или услышу, если вы хоть пальцем тронете кого-то из моих, я пойду в полицию и отдам им все документы. Убирайтесь.
Нина Павловна поднялась, подошла к сыну, взяла его за руку. У двери она обернулась.
— Аня, ты… ты прости нас. Если сможешь.
— Идите, — только и сказала Анна.
Дверь закрылась. Стало тихо. Илья подошёл к сестре, обнял её за плечи.
— Ты как?
— Не знаю, — призналась Анна. — Кажется, я только что отпустила всю свою боль. И теперь не знаю, что с этим делать.
— Ты поступила правильно, — тихо сказал Илья. — Папа бы одобрил.
— Папа бы сказал, что я дура, — горько усмехнулась Анна. — Что надо было их посадить.
— Папа бы сказал, что ты сильнее их, потому что умеешь прощать.
Анна посмотрела на брата. В его глазах была такая любовь и поддержка, что у неё защипало в носу.
— Спасибо, Илюша. Что ты у меня есть.
— Это тебе спасибо, сестрёнка. Что ты есть.
Они стояли у окна и смотрели, как за снежной пеленой исчезают две фигуры — сгорбленная старуха и её взрослый сын, которые уносили с собой часть их общей, такой трудной и такой запутанной жизни.
После того как дверь за Дмитрием и Ниной Павловной закрылась, в кабинете повисла тишина. Анна стояла у окна и смотрела, как снег залепляет стёкла, превращая город в размытое белое пятно. Илья сидел на диване, обхватив голову руками, и молчал.
Так прошло минут десять, а может, и больше. Время потеряло свой привычный ход, растянулось в бесконечную резиновую ленту.
— Аня, — наконец подал голос Илья. — Ты уверена, что правильно сделала?
— Не знаю, — ответила она, не оборачиваясь. — Но по-другому я не могла.
— Он миллион украл. Миллион, Аня. Папин миллион.
— Я помню.
— И ты его просто отпустила?
Анна повернулась, посмотрела на брата. Он выглядел растерянным, будто ждал от неё какого-то другого решения, более жёсткого, более правильного с точки зрения справедливости.
— А что бы ты хотел? Чтобы я его посадила? Чтобы его мать, которая только что здесь на коленях ползала, осталась совсем одна? Чтобы мы потом всю жизнь жили с мыслью, что из-за нас человек в тюрьме гниёт?
— Он не человек, он вор, — упрямо сказал Илья.
— Он слабый человек, Илюша. Это хуже, чем вор. Вора можно понять, можно даже уважать, если он за дело украл. А слабого — только жалеть.
Илья хотел возразить, но не нашёл слов. Анна подошла, села рядом, взяла его за руку.
— Папа не для того компанию строил, чтобы мы в судах погрязли и ненависть в себе растили. Папа для того нам всё оставил, чтобы мы жили дальше. Работали, строили, людей кормили. А не чтобы в полицию заявления писали.
— Легко тебе говорить, ты у нас святая, — буркнул Илья, но в голосе его уже не было злости, только усталость.
— Я не святая, — усмехнулась Анна. — Я просто очень устала ненавидеть. Это тяжелее любой работы.
Они посидели ещё немного, потом собрались и поехали домой. Город уже проснулся, машины ползли по заснеженным улицам, люди спешили по своим делам. Никто из них не знал, что только что в старом здании на набережной решилась судьба нескольких человек.
Через три дня Дмитрий пришёл подписывать бумаги. Он был один, без матери. Одет скромно, даже бедно, небритый, с красными от недосыпа глазами. Анна приняла его в той же квартире, где они прожили пять лет. Илья сидел в соседней комнате, на всякий случай.
Дмитрий молча положил на стол паспорт и приготовленные документы. Анна развернула отказ от претензий на имущество, пробежала глазами, кивнула.
— Здесь подпиши. И здесь.
Дмитрий подписывал, не глядя на неё. Рука его дрожала.
— Всё, — сказал он, отодвинув бумаги. — Я свободен?
— Свободен, — ответила Анна.
Он поднялся, направился к двери, но на пороге остановился, обернулся.
— Аня, — сказал он тихо. — Я понимаю, что не имею права ничего просить. Но мать… она не со зла. Она просто дура. Не бросай её, ладно? Если что случится, она же одна останется.
— Ты уезжаешь?
— Да. Куда глаза глядят. Наверное, в область, к дальним родственникам. Мать пока у подруги поживёт, а там видно будет.
— Деньги у тебя есть?
Дмитрий горько усмехнулся.
— Какие деньги? Те, что взял, почти все разошлись. Матери отдал часть, остальное… Нет денег, Аня.
Анна подошла к шкафу, достала конверт. Тот самый, который приносила Нина Павловна.
— Возьми. Это мать твоя приносила, я не взяла тогда. Здесь двести тысяч. Скажешь ей, что я просила передать. И что… что я не держу зла.
Дмитрий смотрел на конверт, не решаясь взять.
— Ты чего, Аня? Ты зачем?
— Затем, что человек человеком должен оставаться, — ответила она. — Бери и иди. И чтобы я тебя больше не видела.
Он взял конверт дрожащими руками, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел. Дверь захлопнулась. Из соседней комнаты вышел Илья.
— Отдала? — спросил он.
— Отдала.
— Дура ты, Аня. Дура добрая.
— Знаю, — вздохнула она. — Пойдём чай пить.
—
Год пролетел как один день. Вернее, как триста шестьдесят пять дней, каждый из которых был наполнен работой, заботами, мелкими радостями и большими проблемами. Анна и Илья втянулись в новую жизнь. Илья оказался неплохим руководителем, когда рядом была сестра с её опытом и спокойствием. Он держал объекты, рабочих, стройки, а она занималась документами, переговорами, финансами. Вместо одного отца получилось два директора, и компания только выиграла.
Зинаида Степановна работала по-прежнему, но теперь в её кабинете стояла новая кофе-машина — Илья подарил на день рождения. Секретарша Света вышла замуж за прораба с одного из объектов и была на седьмом месяце беременности. Жизнь текла своим чередом, и только иногда, по ночам, Анна вспоминала прошлое и удивлялась, как далеко оно осталось.
В тот день она ехала по старому адресу, который хранила в записной книжке почти год. Район на окраине, пятиэтажки, облезлые подъезды, обледеневшие тротуары. Она припарковалась у нужного дома, посидела немного в машине, собираясь с духом, потом вышла и направилась к подъезду.
Дверь открыли не сразу. Сначала долго шаркали, потом звякнула цепочка, и на пороге появилась Нина Павловна. Она сильно изменилась. Похудела, осунулась, волосы совсем седые, глаза потухшие. Но узнала сразу.
— Аня, — выдохнула она и схватилась за сердце. — Господи, Аня…
— Здравствуйте, Нина Павловна. Можно войти?
— Да, да, проходи, конечно, проходи.
Квартира была маленькая, бедная, но чистая. На стене висели те самые старые фотографии, что приносила тогда свекровь. На столе стояла чашка с недопитым чаем, лежала раскрытая книга — любовный роман в потрёпанной обложке.
— Я одна теперь, — сказала Нина Павловна, будто оправдываясь. — Димка редко звонит, у него там жизнь своя. Работает где-то, пишет, что всё нормально. А ты как?
— Я нормально, — Анна села на табуретку, огляделась. — Как вы тут?
— Да ничего, живу потихоньку. Пенсию получаю, соседка помогает, продукты приносит. Не жалуюсь.
Она суетилась, ставила чайник, доставала печенье из старой жестяной коробки. Анна смотрела на неё и не чувствовала ничего, кроме спокойной грусти. Ненависть ушла, злость ушла, осталась только жалость к этой одинокой старой женщине, которая когда-то казалась ей всесильным врагом.
— Вы простите меня, Аня, — вдруг сказала Нина Павловна, садясь напротив. — Я много думала весь этот год. Всё поняла. Я ведь дура была, каких свет не видывал. Сына погубила, тебя чуть не погубила, себя не пожалела.
— Всё уже прошло, — ответила Анна.
— Не прошло, — покачала головой свекровь. — Такое не проходит. Но ты… ты сильная оказалась. И добрая. Я таких не встречала. Ты простила нас, хоть мы того не заслужили.
— Я не простила, — честно сказала Анна. — Я просто отпустила. Это другое.
Нина Павловна кивнула, будто поняла.
— А всё-таки, Аня, зачем ты приехала?
— Не знаю, — призналась Анна. — Наверное, проверить, как вы. Илья говорит, что я дура, что не надо было. А я думаю, что надо. Мы же люди.
Они пили чай, говорили о пустяках — о погоде, о соседях, о том, что скоро Новый год. Нина Павловна показала фотографию, где Димка маленький, в школьной форме, с огромным букетом цветов, и глаза её наполнились слезами.
— Хороший был мальчик, — сказала она. — Я его испортила. Всю жизнь ему испортила.
— Может, ещё не поздно? — осторожно спросила Анна.
— Поздно, Анечка. Для нас с ним всё поздно. Ты бы знала, как я жалею, что тогда… что в офис ворвалась, что кричала. Если бы можно было вернуть…
— Прошлого не вернуть, — перебила Анна. — Будущее можно только строить.
Нина Павловна долго смотрела на неё, потом перевела взгляд на фотографию.
— Ты права, дочка. Ты всегда была права. Только мы, дураки, не слушали.
Анна пробыла у неё часа два, помогла прибраться, сходила в магазин за продуктами, оставила немного денег, которые Нина Павловна долго отказывалась брать. Уходя, она обернулась в дверях и сказала:
— Вы звоните, если что. Я приеду.
— Спасибо, Анечка. Ты уж прости нас, если сможешь.
— Я уже сказала: я отпустила.
Она вышла на улицу, села в машину и долго сидела, глядя на облезлую пятиэтажку. В голове крутились отцовские слова: «Жизнь — это не только деньги, это честность». И ещё: «Человек человеком должен оставаться, дочка, что бы ни случилось».
—
Домой она вернулась под вечер. В прихожей горел свет, пахло чем-то вкусным — Илья научился готовить и баловал сестру по выходным. Анна разулась, повесила пальто и замерла. В прихожей стояла незнакомая мужская сумка. Старая, потёртая, но аккуратная.
— Илюша? — позвала она. — Ты где?
Из кухни вышел Илья. Лицо у него было странное — виноватое и напряжённое одновременно.
— Аня, ты только не кричи. Хорошо?
— Что случилось? — Анна почувствовала, как внутри зашевелился холодок.
— Там… в общем, у нас гость.
Илья посторонился, и Анна увидела того, кто сидел за кухонным столом. Дмитрий. Он сильно изменился. Похудел так, что скулы выпирали, глаза впали, кожа серая. Одет в дешёвую куртку, старые джинсы, на ногах разношенные ботинки. При виде Анны он встал, опираясь на стол, и она заметила, как дрожат его руки.
— Здравствуй, Аня, — сказал он тихо, хрипло.
Анна смотрела на него и не верила своим глазам. Она перевела взгляд на Илью, потом снова на Дмитрия.
— Ты зачем здесь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы же договаривались.
— Я знаю, — Дмитрий опустил голову. — Прости. Я не должен был приезжать. Но мне больше некуда.
— Что случилось?
Он молчал, только смотрел в пол. Илья вздохнул и взял инициативу на себя.
— Аня, он сильно болен. Врачи говорят, что-то с лёгкими, запустил сильно, лечиться надо, а денег нет. Работу потерял, жилья нет, мать его тоже еле тянет. Он ко мне пришёл, не к тебе. Я его пустил, пока ты не вернулась.
— Ты его пустил? — Анна не верила своим ушам. — Ты помнишь, кто он и что он сделал?
— Я помню, — твёрдо сказал Илья. — Я всё помню. И деньги помню, и мать его, и как он тебя мучил. Но, Аня, он умирает, кажется. В прямом смысле умирает.
Анна опустилась на стул. Ноги не держали. Дмитрий стоял перед ней, сгорбленный, жалкий, и не поднимал глаз.
— Сколько ты уже знаешь? — спросила она у Ильи.
— Месяца три. Он мне писал, просил помочь. Я сначала гнал, а потом… потом приехал, посмотрел на него и понял, что не могу бросить. Ты прости, что не сказал. Я не знал, как ты отреагируешь.
— Ты ему помогал всё это время?
— Помогал. Деньгами немного, лекарства покупал. Но этого мало, Аня. Ему в больницу надо, в хорошую, с обследованием. А это деньги большие.
Анна молчала, переваривая услышанное. В голове было пусто, только одна мысль билась: зачем? Зачем Илья это делает? Зачем она сама сегодня ездила к Нине Павловне? Зачем весь этот год она носила в себе эту странную смесь боли и прощения?
— Я уйду, — тихо сказал Дмитрий. — Ты не думай, я не навязываюсь. Илья, спасибо тебе за всё, но я пойду.
— Сядь, — приказала Анна.
Дмитрий замер, потом медленно опустился на стул.
— Рассказывай, — сказала она. — Всё рассказывай. Как ты дошёл до такой жизни.
И он рассказал. Про то, как уехал в область, как пытался работать, но нигде не держался долго — пил, срывался, скандалил. Про то, как заболел, как врачи сказали, что надо лечить, а денег нет. Про то, как мать слала последние копейки, но их не хватало. Про то, как в один момент оказался на улице, без работы, без жилья, без надежды.
— Я много думал там, один, — говорил он, глядя в стену. — Про тебя думал, про нас, про то, как я всё разрушил. И про мать думал. Она же для меня старалась, как умела. А я… я слабак оказался. Сломался при первой же трудности.
Анна слушала и чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Не жалость, нет. Что-то другое. Может быть, понимание того, что люди не делятся на чёрных и белых, на злодеев и героев. Что каждый несёт свою ношу и каждый ломается по-своему.
— Я помогу тебе с лечением, — сказала она вдруг.
Илья и Дмитрий уставились на неё с одинаковым изумлением.
— Аня, ты чего? — не понял Илья.
— Того, — отрезала она. — Он человек. Больной, слабый, никчёмный, но человек. Я не могу пройти мимо.
— Но он же… — начал Илья.
— Я знаю, что он сделал. И я не забыла. Но если я сейчас его выгоню, я стану такой же, как они. Как та Нина Павловна, которая год назад орала на меня в офисе. Я не хочу такой быть.
Она подошла к Дмитрию, посмотрела на него сверху вниз.
— Я помогу тебе с лечением. Но жить ты будешь не здесь. Я сниму тебе комнату, оплачу больницу, буду давать деньги на еду. Но чтобы я тебя не видела и не слышала. Ты для меня чужой человек, Дима. Чужой. И никогда не станешь своим. Это понятно?
— Понятно, — кивнул он. — Спасибо, Аня.
— Не за что. Это не тебе спасибо, это мне для себя.
Она вышла из кухни, прошла в свою комнату, закрыла дверь и долго стояла, глядя в темноту за окном. В голове звучал голос отца: «Ты у меня умница, дочка. Ты всё правильно делаешь».
И впервые за долгое время Анна почувствовала, что так оно и есть.
—
Прошло ещё два месяца. Дмитрий лежал в больнице, лечение шло успешно, врачи обещали, что через полгода он будет почти здоров. Илья навещал его раз в неделю, привозил фрукты, книги. Нина Павловна звонила Анне каждый день, плакала в трубку, благодарила. Анна слушала молча, потом говорила: «Всё хорошо, не плачьте» и клала трубку.
В тот вечер она сидела на кухне, пила чай и смотрела на снег за окном. Снова была зима, снова падали крупные хлопья, укрывая город белым покрывалом. Илья пришёл с работы уставший, плюхнулся на стул.
— Аня, — сказал он, — я тут подумал…
— О чём?
— О папе. Он бы нами гордился, правда?
Анна улыбнулась.
— Правда, Илюша. Гордился бы.
— Я его часто вспоминаю. Как он учил меня кирпичи класть, как ругался, когда я гвозди криво забивал. Говорил: ты, Илюха, руками работать умеешь, это главное. Голова потом приложится.
— Приложилась? — усмехнулась Анна.
— Вроде да, — серьёзно ответил Илья. — Ты меня многому научила за этот год. И папа научил. Я теперь понимаю, что он хотел сказать, когда компанию мне оставил. Не потому, что я лучше, а потому, что я упрямый. Меня не согнуть.
— А меня можно? — спросила Анна.
— Тебя? — Илья засмеялся. — Тебя согнуть нельзя. Тебя можно только сломать. Но ты не ломаешься.
Они помолчали. Анна налила ещё чаю.
— Илюша, — начала она осторожно, — а ты не жалеешь, что помогал Диме?
— Не жалею, — твёрдо сказал он. — А ты?
— Я тоже не жалею. Хотя иногда кажется, что мы сделали что-то неправильное. Что прощать предательство нельзя.
— Это не прощение, — возразил Илья. — Это… я не знаю, как назвать. Это выше прощения. Это когда ты понимаешь, что человек сам себе наказание. Он всю жизнь будет помнить, что сделал, и это страшнее любой тюрьмы.
Анна посмотрела на брата с удивлением.
— Ты стал философом, Илюша.
— Работа с тобой, — улыбнулся он. — Научился думать, а не только кирпичи класть.
В прихожей зазвонил телефон. Анна подошла, взяла трубку. Звонила Нина Павловна.
— Анечка, — голос у неё был взволнованный, но счастливый. — Димку завтра выписывают. Говорят, что почти здоров. Работу ему нашли, не здесь, в другом городе, но хорошую. Он уезжает послезавтра.
— Это хорошо, — ответила Анна.
— Анечка, я хотела сказать… Я не знаю, как тебя благодарить. Ты нам жизнь спасла. И Димке, и мне. Если бы не ты…
— Не надо, Нина Павловна. Не надо благодарить. Я не для благодарности это делала.
— А для чего? — тихо спросила свекровь.
Анна помолчала, глядя на снег за окном.
— Для себя, — сказала она. — Чтобы в зеркало на себя смотреть не стыдно было.
Она положила трубку и вернулась на кухню. Илья смотрел на неё вопросительно.
— Всё хорошо, — сказала Анна. — Димку выписывают, уезжает.
— Совсем?
— Совсем.
— Ну и ладно, — вздохнул Илья. — Значит, правильно всё.
Они сидели на кухне, пили чай, и за окном падал снег. Тот же снег, что и год назад, когда всё начиналось. Только теперь в доме было тепло, и рядом был брат, и впереди была жизнь, которую они строили сами, без чужих подсказок и без старой боли.
Анна достала из шкафа фотографию отца, поставила на стол.
— Смотри, папа, — сказала она тихо. — У нас всё хорошо. Мы справились.
И ей показалось, что с фотографии на неё смотрит не просто изображение, а живой, родной человек, и во взгляде его — одобрение и любовь.
— За папу, — поднял чашку Илья.
— За папу, — ответила Анна.
Чай был горячий и сладкий. А за окном падал снег, чистый, белый, словно стирающий всё плохое, что было, и дающий надежду на то, что будет.
Я забрала твой дом по наследству, теперь это будет моя дача — сказала свекровь