У одного тюльпана отвалился бутон. Прямо на клеёнку, бесшумно, словно извиняясь.
Вадим стоял в дверях кухни и стягивал с себя шарф. За окном было седьмое марта, половина девятого вечера. Он протянул мне целлофановый сверток — три штуки, с наклейкой «Пятёрочка», ценник не оторвал.
— Ну чего ты смотришь? — буркнул он. — Ты вообще цены видела? Восьмое марта — день барыг. Розы — по пятьсот за штуку. Я что, идиот?
Я размешивала сахар в кружке. Кофе давно остыл, но мне нужно было что-то делать руками.
— Вадим, — сказала я. — Вчера ты перевел маме тридцать тысяч. «На праздник». Мне пришло уведомление — у нас же общий счет, помнишь?
Общий счет — это, кстати, моя идея. Пять лет назад, когда все было хорошо, я сама предложила: давайте скинемся на бытовые расходы в одну кучку, так проще. Бухгалтер, что с меня взять. Люблю, когда все прозрачно.
Он дернул плечом.
— Мать — это святое. Она меня вырастила. А тебе я купил цветы. Чего тебе еще надо? Тебе тридцать восемь, Маша, хватит капризничать, как девчонка.
Прошел в комнату. В ботинках. По ламинату, который я мыла три часа назад — суббота, генеральная уборка, все как всегда.
И бросил через плечо:
— Завтра едем к маме. Поможешь на кухне. У нее давление, она одна не справится, нас будет человек пятнадцать.
Мы жили в моей квартире. Двушка на Славянском бульваре, бабушкина, она оставила ее мне в две тысячи тринадцатом. Хорошая квартира, третий этаж, потолки три двадцать. Вадим переехал ко мне пять лет назад — с чемоданом, с улыбкой и с планами на нашу прекрасную совместную жизнь.
Первые два года, ладно, все было нормально. Он тогда работал менеджером в логистической компании, неплохо зарабатывал, мы ездили в Турцию, покупали мебель, я была счастлива. По крайней мере, мне так казалось.
А потом началась «экономия».
— Маш, давай я буду откладывать свою зарплату на дачу, а текущие расходы — на твои?
Дача была его мечтой. Участок в Калужской области, двенадцать соток. Я согласилась, потому что — ну а что, семья, общие цели, все нормально.
Дачу оформили на его маму, Тамару Петровну.
— Так налоги меньше, Машунь, ты же бухгалтер, сама понимаешь.
Я понимала. Но промолчала. Потому что — ну мама же. Пожилой человек. Куда она денется, эта дача. В итоге она нам и достанется.
(Вот за это «промолчала» я потом долго себя корила. Долго.)
— Я завтра никуда не поеду, — сказала я, войдя в комнату.
Вадим сидел на кровати с приставкой. Не поднял глаз.
— Чего?
— Я остаюсь дома. У меня выходной. Мой праздник. Я не поеду к Тамаре Петровне мыть посуду за пятнадцать человек.
Он поставил игру на паузу. Медленно. У него такая манера — когда злится, все делает преувеличенно медленно, как будто разговаривает с ребенком, который не понимает очевидных вещей.
— Маша, это моя мать. Она пожилой человек. Ей тяжело.
— Тогда поезжай и помоги ей сам. Ты же сын.
— Я что, буду мыть посуду? При родственниках? Ты вообще себя слышишь?
— А я, значит, буду. При родственниках. В свой праздник.
Он встал. Подошел. От него пахло тем дорогим парфюмом, который я подарила ему на двадцать третье февраля — шесть тысяч, между прочим, «Диор», он сам выбрал, ткнув пальцем в экран.
— Послушай, — тихо сказал он. — Либо ты завтра едешь с нами как нормальная жена. Либо можешь подавать на развод. Третьего не дано.
Он думал, я испугаюсь. В тридцать восемь лет, без детей, в пустой квартире. Что я представлю, как останусь одна, и сдамся.
— Хорошо, — кивнула я. — Давай разведемся.
Он моргнул. Один раз. Два. Потом хмыкнул, покачал головой и снял приставку с паузы.
— Ладно, клоунесса. Утром поговорим.
Ушел в спальню. Через стенку я слышала, как он звонит сестре Ире.
— Да, завтра приеду. Маша? Да ладно, поплачет и прибежит. Кому она нужна.
(Кому я нужна. Хороший вопрос, Вадим. Правда, хороший.)
Знаете, я ведь не сразу села за ноутбук. Минут двадцать я просто сидела на кухне и смотрела на эти тюльпаны. На бутон, который отвалился и лежал на клеенке, чуть сморщенный. И думала: странно, прошло пять лет, а я даже не могу вспомнить, когда он в последний раз делал мне что-то приятное. Не дорогое, а просто приятное. Ну, например, обнимал утром без повода. Или говорил: «Ты сегодня красивая». Или просто спрашивал, как прошел мой день.
Не помню. Совсем.
А потом открыла ноутбук. Не из мести. По привычке — я бухгалтер, мне легче думать, когда перед глазами цифры, а не чувства.
Зашла в наш общий счет — мы оба видим историю транзакций, для этого и заводили. Только я обычно смотрела входящие, а на его операции не обращала внимания. Доверяла. Пять лет доверяла.
И вот что я увидела.
Автоплатеж. Ежемесячный. Сорок тысяч рублей. Получатель: Тамара Петровна. Комментарий: «Строительство».
Я пролистала. Платеж шел восемь месяцев. С июня прошлого года. Триста двадцать тысяч.
Плюс те самые тридцать тысяч «на праздник». Плюс — я уже начала копаться — всякие разовые переводы: пятнадцать тысяч в октябре, двадцать в ноябре. «Маме на лечение». «Маме на зубы». «Маме на бойлер».
За восемь месяцев — больше четырёхсот тысяч.
(Четыреста тысяч. Это два наших отпуска. Это ремонт кухни, который я откладывала третий год. Это та самая посудомоечная машина, о которой я мечтала, а Вадим говорил: «Зачем, руками нормально».)
И вот что обидно: я бы заметила раньше, если бы следила за его расходами. Но я не следила. Потому что он мой муж. Потому что общий счет — это про доверие. Потому что какой смысл заводить общий счет, если потом проверять каждую копейку?
Вот такой смысл.
Я сделала скриншоты. Скинула себе на почту. И пошла в коридор, где на антресолях стоял его чемодан — он так и не купил себе нормальный шкаф, и часть вещей до сих пор хранилась в чемодане, потому что «потом разберусь».
Разбирать пришлось мне.
Я собирала его вещи до двух часов ночи. Тихо. Он спал в спальне — приставка, пиво, десять минут — и вырубился, как обычно. Я складывала рубашки, джинсы, носки. Сгребла с полки его бритву, зарядку, крем после бритья. Сверху бросила зимнюю куртку, потому что на улице было плюс два.
Руки тряслись. Не от страха. От злости. Тупой, запоздалой злости на себя — ведь прошло пять лет. Пять лет я ходила к его маме на каждый праздник. Готовила, убиралась, улыбалась, слушала, как Тамара Петровна рассказывает гостям: «Вадик так хорошо устроился, у него такая хозяйственная жена, повезло мальчику». Повезло. Ага.
(Знаете, что было самым унизительным? Я ей нравилась. Она меня хвалила. Гладила по руке. Подкладывала салатик. И при этом спокойно принимала деньги, зная, что они из общего бюджета. Или не зная? Не знаю, что хуже.)
Утро. Восьмое марта. Девять часов.
— Маша! Где мои синие джинсы?
Вадим вышел из спальни в трусах и с отпечатком подушки на щеке. Увидел у двери чемодан. Увидел меня — одетую, причесанную, с кружкой чая.
— Это что?
— Это твой чемодан. Там твои вещи. Можешь проверить, я ничего не забыла.
— Маш, ты серьезно? — он засмеялся. Нервно, коротко. — Ты из-за вчерашнего? Я погорячился, бывает. Давай не будем устраивать цирк, я опаздываю к маме.
— Ты вчера сказал — развод. Я согласна. И вот это — тоже повод.
Я протянула телефон со скриншотом. Автоплатеж. Сорок тысяч. «Строительство».
Он не побледнел — нет, он как-то обмяк. Лицо поплыло, стало мягким и растерянным, и на секунду я увидела в нем того Вадима, который переехал ко мне пять лет назад. Который умел быть беспомощным и этим трогал до глубины души.
— Маш, это на квартиру для мамы. Однушку. У нее же хрущевка разваливается, сама видела. Я хотел тебе сказать, просто…
— Просто не сказал.
— Потому что ты бы не поняла! Ты бы начала считать, сколько, куда…
— Я бухгалтер, Вадим. Считать — моя работа.
— Вот именно! — он ткнул пальцем. — Вот именно поэтому! С тобой невозможно — ты все превращаешь в цифры! У тебя вместо сердца калькулятор!
(Класс. Пять лет выводил деньги втихаря, а виновата — я. Потому что посчитала.)
— Десять минут, — сказала я. — Проверь чемодан. Если чего-то не хватает, привезу на неделе.
— Куда я пойду?! Восьмое марта! К маме? Там Ирка с детьми, спать негде!
— Не знаю, Вадим. Это твоя задача, а не моя. Впервые за пять лет — не моя.
Он натянул джинсы — те самые, синие, они лежали сверху в чемодане. Схватил куртку. У двери обернулся.
— Ты пожалеешь, — сказал он. Не зло. Как-то жалко, тускло. — Тебе скоро сорок. Кому ты нужна.
Дверь хлопнула.
Тридцать восемь, Вадим. Мне тридцать восемь. Но ты никогда не запоминал цифры — это ведь моя работа.
Через полчаса позвонила Тамара Петровна.
— Машенька, что случилось? Вадик приехал сам не свой, с каким-то чемоданом, заперся у Иры в комнате. Дети плачут. Что ты натворила?
Я чуть не рассмеялась. Что я натворила.
— Тамара Петровна, с праздником. Мы с Вадимом расстаемся. Подробности — у него.
— Как расстаетесь?! Ты же умная женщина! Нельзя в праздник такое…
— Можно, — перебила я. — Именно в праздник. Потому что последние пять лет каждый свой праздник я проводила у вашей плиты. Хватит.
Она начала что-то говорить — про благодарность, про то, что «Вадик старается для семьи», — и у меня дернулось веко, потому что я поняла: она знает. Про деньги. Конечно, знает. Откуда у пенсионерки «строительство»? Он не мог делать это без ее ведома.
— До свидания, Тамара Петровна.
Я положила трубку. Не заблокировала — зачем. Пусть звонит. Я просто не буду брать трубку.
Тюльпаны я выбросила. Все три, вместе с бутоном, который так и лежал на клеёнке.
Налила себе чаю. Нормального, горячего, с лимоном, в большую кружку, не торопясь. Впервые за пять лет утром восьмого марта я никуда не ехала, ничего не резала, не накрывала на стол, не улыбалась родственникам, которые забудут обо мне через неделю.
В квартире было пусто и гулко. В коридоре еще пахло его духами, но форточка была открыта, и сырой мартовский воздух постепенно выветривал этот запах.
Было ли мне страшно? Да, было. Мне тридцать восемь, я одна, и в понедельник мне идти на работу и делать вид, что все в порядке. А еще разбираться с деньгами. Четыреста тысяч я, скорее всего, не верну. Дача на маме, квартира на маме, попробуй докажи. Ну, я попробую. Но это потом.
А теперь — чай. Лимон. Тихое утро.
И мысль, от которой я почему-то чуть не расплакалась, хотя раньше думала, что давно разучилась это делать: ведь никто не мешает мне купить эту чёртову посудомоечную машину. Прямо сегодня. Сама себе. К Восьмому марта.
Зашла на «Озон». Нашла. Тринадцать тысяч девятьсот. Бесплатная доставка.
Оформила заказ.
С праздником.
А вам когда-нибудь делали «подарок», после которого хотелось не спасибо сказать, а собрать вещи и уехать?
Горячий ужин