— На кроватку, я же говорю, доченьке рожать через месяц! Мы договорились, что каждый из родственников что-то покупает для Даши!
— Лариса Александровна, с кем вы договаривались?
— Ты, я, Боря, мой брат! — свекровь загибала пальцы.
— Я?! — Наташа удивилась. — Да я впервые слышу про эту кроватку!
— Не важно, — махнула рукой Лариса Александровна. — В общем, я нашла прекрасную кроватку, с тебя пятьдесят тысяч рублей! Деньги отдашь мне, я всё куплю и скину тебе фотоотчёт! — буквально прокричала свекровь и замолчала.
Наташа, которая всё это время стояла, присела на табуретку.
— Лариса Александровна, Даша мне никто и давать вам деньги я не собираюсь! — твёрдо ответила сноха.
Свекровь поперхнулась воздухом. Её лицо, и без того румяное от мороза, налилось свекольным оттенком.
— В смысле «никто»? – голос Ларисы Александровны перешёл на визгливую ноту. – Это сестра твоего мужа! Она носит моего внука! А ты кто такая? Ты вообще могла бы порадоваться, что Борька тебя не бросил после того, как врачи сказали про твой диагноз!
Наташа побелела. Эта тема была под строжайшим запретом, о ней знали только она и Боря. И, видимо, его мать, с которой он, оказывается, делился самыми сокровенными подробностями их семейной драмы.
— Это вас не касается, – глухо сказала Наташа, сжимая край табуретки так, что побелели костяшки.
— Как это не касается?! Я должна думать, с кем мой сын живёт! Бесплодная женщина — это не жена, это так… растение. А Даша — родная кровь, род продлит! Так что ты не строй из себя цацу, давай пятьдесят тысяч, и разговор закрыт. Считай это своей лептой в продолжение рода, раз сама на это не способна.
В комнату, привлечённый криками, вошёл Борис. Он переводил взгляд с жены, сидящей белее мела, на раскрасневшуюся мать.
— Мам, чего ты раскричалась? – миролюбиво начал он. – Наташ, что случилось?
— Что случилось? – Лариса Александровна ткнула пальцем в невестку. – Твоя жена жаба задавила кровному ребёнку на кроватку дать! Пятьдесят тысяч! Для твоей сестры! Для твоего племянника!
Наташа медленно встала, чтобы быть на одном уровне со всеми.
— Борь, я ничего не обещала, я первый раз слышу, – Наташа чувствовала, как дрожат колени. – И я не позволю так с собой разговаривать.
— Ах ты не позволишь? – свекровь сделала шаг вперёд. – Ты ещё попляшешь у меня! Борька, скажи ей! Чтобы деньги были завтра же!
— Мам, ну правда, может, не надо так… – промямлил Борис, пряча глаза.
— Что значит «не надо»? – взвизгнула Лариса Александровна. – Ты мужик или тряпка? Командуй в своём доме! – она снова повернулась к Наташе, вплотную приблизившись к ней. – Слышишь, ящерица? Чтобы завтра деньги лежали на столе, или я Борьке такую жизнь устрою, что он сам тебя вышвырнет! Поняла? Бесплодная!
Наташа молчала, только желваки ходили на скулах.
— Что молчишь? – Лариса Александровна ткнула её кулаком в плечо. Толчок был несильный, скорее унизительный, как тычок провинившейся собаки. – Я с тобой разговариваю!
— Не смейте меня трогать, – предупредила Наташа, отступив на шаг.
— Ой, посмотрите на неё! Не трогай её! – свекровь противно засмеялась и снова толкнула её, уже сильнее, в грудь, заставив пошатнуться. – А что ты сделаешь? Борька, смотри, сейчас твоя жена будет права качать! Бить меня будет!
— Мама, хватит! – Борис шагнул между ними, пытаясь разнять, но мать уже вошла в раж. Ей нравилась её власть, ей нравилось унижать эту тихую невестку, которая посмела перечить.
— Уйди, Боря! – заорала она и, обойдя сына, с размаху залепила Наташе пощёчину.
Звук был хлёстким и звонким, как удар хлыста. Голова Наташи мотнулась в сторону, на глазах выступили слёзы не столько от боли, сколько от унижения. В ушах зашумело. Она подняла руку к горящей щеке и увидела перед собой перекошенное торжеством лицо свекрови.
— Получила? То-то же! Будешь знать, как со старшими…
Наташа не слышала её дальше. В голове билась одна мысль: хватит. Хватит терпеть эти тычки, эти оскорбления про её боль, это унижение в собственном доме, где её муж стоит истуканом и смотрит, как мать издевается над его женой.
Когда Лариса Александровна, войдя в раж, снова замахнулась для новой пощёчины, Наташа сработала инстинктивно. Она резко присела, уходя от удара, и, не думая, вложив всю злость, всю боль, все годы унижений, со всей силы пнула ногой вперёд, целя в ненавистный, орущий рот. Но промахнулась.
Нога с глухим, страшным звуком врезалась прямо в мягкий, большой живот свекрови.
Лариса Александровна издала не крик, а какой-то утробный, сиплый звук, похожий на «у-у-х». Глаза её округлились от неверия и боли. Она сложилась пополам, как перочинный ножик, и с тяжёлым грохотом рухнула на пол, хватаясь за живот.
— Ты… – прохрипела она, глядя на Наташу снизу вверх с ужасом. – Ты мне… ребёнка… Даша ждёт… внук…
Повисла мёртвая тишина. Только слышно было, как в коридоре тикают часы.
Борис застыл с открытым ртом, глядя то на мать, корчащуюся на полу, то на жену, которая с ужасом смотрела на свою ногу, словно это было не её конечность, а орудие убийства.
— Наташа… – выдохнул он наконец. – Ты что… Ты зачем?..
Наташа перевела на него пустой взгляд, полный слёз и запоздалого ужаса.
— Боря, она сама налетела на мою ногу, как и ты на ножик.
— Какой ещё ножик?! — заорал мужчина.
— А тот, который сейчас случайно окажется в твоём боку.
Муж вылил на меня суп при всех родственниках. Через 17 минут он умолял меня вернуться