Дача досталась ей не по наследству и не в подарок — она купила её сама, на собственные деньги, которые копила несколько лет. Откладывала по чуть-чуть, отказывала себе во многом, не ездила никуда в отпуск, не откладывала с обновлением гардероба, хотя многие вещи давно просили замены. Когда риелтор наконец показал ей этот участок — небольшой, но с крепким домиком, с яблонями вдоль забора и смородиновыми кустами у калитки, — Альбина поняла: вот оно. То самое место, о котором она думала долгими зимними вечерами, когда за окном шумел город и соседи сверху слушали музыку до полуночи.
Она переехала в начале мая, когда земля уже отошла от зимы и пахла влажно и обещающе. Городскую квартиру сдала — тихой паре, порядочным людям, которые платили вовремя и не беспокоили звонками по пустякам. Деньги за аренду шли на жизнь, на хозяйство, на семена и рассаду. Всё складывалось именно так, как она и хотела.
Первое лето начиналось прекрасно. Альбина вставала рано, пила чай на веранде, слушала птиц. Сажала помидоры, полола грядки, читала книги, которые годами лежали на полке нетронутыми. Соседка через забор, Валентина Степановна, оказалась приятной женщиной — они перебрасывались через штакетник обычным между соседями словами, и это было ровно столько общения, сколько нужно: не мало и не много.
Беда пришла оттуда, откуда Альбина не ждала, хотя, если быть честной с собой, могла бы и догадаться, что так будет. Сестра Раиса узнала про дачу где-то к середине первого лета — то ли от общей знакомой, то ли Альбина сама обмолвилась при телефонном разговоре, сказала что-то про помидоры или про яблони. Раиса умела слушать внимательно и делать выводы.
— Дача? — переспросила она таким голосом, будто речь шла о кладе. — Ты купила дачу?
— Купила, — подтвердила Альбина, уже чувствуя что-то неприятное где-то в районе желудка.
— Надо же! — сказала Раиса. И в этом «надо же» было всё: и зависть, и расчёт, и уже формирующийся план.
Через неделю позвонила племянница Оксана.
— Тётя Аля, мы слышали, у тебя дача? Можно мы на выходные приедем? Детям воздух нужен, замаялись в городе совсем.
Альбина не умела отказывать племянникам с детьми — это было её слабое место, она знала об этом. Сказала: приезжайте. Пожалела сразу, как только положила трубку. Но слово было сказано.
Оксана приехала с мужем Геннадием и двумя детьми — мальчиком лет восьми и девочкой помладше. Геннадий был громким, занимал много места, сразу прошёл на кухню и открыл холодильник без приглашения. Дети носились по огороду, несмотря на просьбу Альбины держаться дорожек, — мальчик вытоптал половину клубничных грядок, а девочка сорвала несколько незрелых огурцов и бросила их под яблоней, попробовав по кусочку каждый. После отъезда в доме остался особый вид беспорядка — не просто разбросанные вещи, а что-то въевшееся: крошки в диване, кольца от стаканов на деревянном столе, грязные следы на веранде, сломанная щеколда на калитке сарая.
Альбина убирала молча. Решила считать это случайностью. Гости есть гости, дети есть дети.
Но за Оксаной потянулись другие.
Через две недели позвонила двоюродная сестра Людмила из соседнего города. Она ехала с мужем и его матерью — старушкой, которую «надо было вывезти на природу». Альбина опять согласилась, хотя уже менее охотно. Муж Людмилы всё выходные простоял у мангала, изведя охапку дров из аккуратно сложенной поленницы. Старушка оккупировала единственное удобное кресло и требовала то чаю, то подушку, то чтобы закрыли окно, то чтобы открыли. Людмила помогала по хозяйству ровно до того момента, пока думала, что за ней наблюдают, а потом садилась листать телефон. Уезжая, они забыли на веранде пакет с мусором и оставили в ванной чужое полотенце — заляпанное и мокрое.
После третьего визита — на этот раз нагрянули брат Раисы с женой и их взрослый сын, молчаливый парень, который ел за троих и не произнёс за всё время больше десяти слов, — Альбина позвонила сестре.
— Раиса, — сказала она, стараясь говорить спокойно, — ты всем рассказала про дачу?
— Ну а что такого? — Раиса отвечала с лёгкой обидой в голосе, будто её в чём-то обвиняли несправедливо. — Родня же, не чужие люди.
— Родня после себя оставляет беспорядок. У меня сломана щеколда, вытоптана клубника, почти кончились дрова дрова.
— Ой, Альбина, ну что ты как маленькая. Щеколда — копейки, клубника вырастет, дров ещё нарубят. Что, тебе жалко родню пустить?
— Дело не в этом.
— А в чём тогда?
Объяснить это Раисе было невозможно. Альбина попробовала — сказала что-то про личное пространство, про то, что её дача не санаторий и не гостиница, что дача — это её дом, единственный теперь дом, а не место общего пользования. Раиса слушала вполуха и под конец разговора сказала:
— Ты всегда была немного эгоисткой. Ещё в детстве.
На этом разговор закончился.
Альбина сидела потом долго на веранде, смотрела на яблони. Вечер был тихий, пах скошенной где-то неподалёку травой. Она думала о том, что всю жизнь старалась не быть эгоисткой — помогала, выручала, давала в долг, который никто не торопился возвращать, выслушивала чужие беды и не беспокоила своими. И вот теперь попытка защитить собственный дом называется эгоизмом. Что-то здесь было глубоко неправильное, но она не могла пока нащупать, где именно эта неправильность живёт.
Лето шло своим чередом. Родня продолжала приезжать — теперь уже с какой-то наглой периодичностью, будто расписание составили. Приезжали на выходные, иногда предупреждали за день, иногда просто звонили по дороге: «Мы уже едем, выходи встречать». Каждый раз Альбина открывала ворота, кормила, убирала после. Каждый раз что-то ломалось, вытаптывалось, расходовалось без спросу.
Однажды она обнаружила, что племянник Геннадий — тот самый громкий муж Оксаны — залез в сарай и взял без спросу садовые инструменты: лопату, грабли и ещё что-то. «Одолжить», объяснил он, когда Альбина спросила. Когда вернул — лопата была сломана. «Ничего, купишь новую, эта слабая оказалась», сказал Геннадий без тени неловкости.
Потом двоюродная сестра Людмила оставила после себя рыбьи кости и хвосты прямо на кухонном столе. Они испортились ночь и воняли так, что пришлось проветривать весь дом.
Потом кто-то из детей разбил стекло в теплице. Никто не признался и никто не предложил возместить.
Альбина всё это фиксировала где-то внутри, как складывают камни в мешок. Молча. Аккуратно. Один за другим.
Она снова звонила Раисе. Раиса снова отмахивалась. Однажды сказала с раздражением:
— Альбина, ну ты пойми — люди к тебе едут, это честь. Радоваться надо, что ты нужна.
— Я не хочу быть нужной вот так, — сказала Альбина.
— Ну и ладно, — ответила Раиса. — Ну и живи одна со своими грядками.
Это должно было звучать как оскорбление. Но Альбина подумала: а ведь это звучит хорошо. Жить одной с грядками. Именно это она и хотела.
Осенью нашествия немного поутихли — огородный сезон шёл к концу, романтика загородной жизни потускнела. Альбина выдохнула. Стала потихоньку восстанавливать то, что было испорчено: починила щеколду, поменяла стекло в теплице, купила новую лопату. Соседка Валентина Степановна, которая всё лето наблюдала за паломничеством гостей, сочувственно качала головой.
— Вы слишком добрая, — говорила она. — Добрых всегда используют.
— Я знаю, — отвечала Альбина.
— Так что же?
— Не знаю, как говорить «нет».
Валентина Степановна смотрела на неё с пониманием — у неё, видимо, была похожая история. Они пили чай на её веранде и молчали о том, что обе понимали без слов.
Зима была спокойной. Альбина топила печь, читала, вязала, выходила гулять по заснеженным дорожкам. Родня не ездила — далеко, холодно, незачем. Она наслаждалась тишиной и думала. Много думала.
Думала о том, что всю жизнь её учили, что родня — это святое. Что своих не бросают. Что надо делиться, надо помогать, надо терпеть. Что если ты откажешь родственнику, ты плохой человек, эгоист, жадина. Эти установки были вбиты в неё так глубоко, что она не замечала, когда они переставали работать на неё и начинали работать против неё.
Она думала о лопате. О стекле в теплице. О клубнике. О пакете с мусором на веранде. О кольцах от стаканов на деревянном столе. И о том, что никто ни разу не извинился. Не потому что были злыми людьми — просто им и в голову не приходило, что тут есть за что извиняться. В их картине мира дача Альбины была общим местом, чем-то вроде пансионата для своих, и Альбина там была при этом пансионате — обслуживающим персоналом.
К весне она знала, что делать.
Не злилась. Это важно — она не злилась. Злость была бы неустойчивым фундаментом. Она просто всё поняла. Поняла ясно и спокойно, как понимают что-то давно известное, просто наконец сформулированное.
Первый тёплый выходной в мае принёс первый звонок. Оксана:
— Тётя Аля, мы едем! Дети соскучились по воздуху. Часа через два будем.
— Нет, — сказала Альбина.
Пауза.
— Что — нет?
— Не приезжайте. Я не жду гостей.
— Но мы уже… — Оксана, кажется, растерялась. — Мы уже собираемся.
— Тогда не собирайтесь.
Оксана позвонила Раисе. Раиса позвонила Альбине. Разговор был тяжёлый — Раиса говорила про родню, про то, что так не делают, про детей, которым нужен воздух, про то, что Альбина становится совсем чужой. Альбина слушала. Потом сказала:
— Раиса, это мой дом. Я живу здесь. Я не принимаю гостей без приглашения.
— Но это же семья!
— Семья не ломает чужие вещи и не оставляет мусор.
Раиса обиделась и повесила трубку.
Но урок не усвоился. Или усвоился частично. В следующие выходные позвонила Людмила — тоже «едет, уже в пути». Альбина сказала то же самое. Людмила обиделась чуть меньше, чем Оксана, но тоже обиделась.
А потом наступили те выходные.
Был тёплый июньский день, Альбина с утра возилась на грядках, высаживала рассаду помидоров. День был хороший — тихий, солнечный, с лёгким ветерком. Она была в своём любимом старом фартуке, волосы убраны под платок, руки в земле — именно в таком состоянии она была счастлива, когда никто не видел и незачем притворяться.
Машина появилась в начале двенадцатого. Альбина услышала шум двигателя раньше, чем увидела — дорога перед участком хорошо просматривалась с огорода. Она выпрямилась, сняла перчатку, прикрыла ладонью глаза от солнца.
Машина была ей знакома. Геннадий. Оксана. Дети. И, кажется, ещё кто-то — на заднем сиденье виднелись силуэты.
Они остановились у ворот. Геннадий посигналил — коротко, по-хозяйски. Привычка сигналить, будто это его собственный гараж.
Альбина не двинулась с места.
Геннадий вышел из машины. Подошёл к воротам, подёргал — заперто. Посмотрел через штакетник.
— Тётя Аля! Мы приехали!
Альбина медленно сняла вторую перчатку. Подошла к воротам — не торопясь, своим шагом. Встала по другую сторону. Смотрела на Геннадия, на Оксану, которая вышла из машины и щурилась на солнце, на детей, которые уже вертелись у калитки.
— Здравствуй, Гена, — сказала Альбина.
— Здорово! Открывай, мы приехали, — Геннадий улыбался той широкой улыбкой, которая давно перестала казаться ей дружелюбной.
— Я вас не ждала.
— Ну и что. Мы и так, без предупреждения. По-семейному.
— Нет, — сказала Альбина.
Геннадий перестал улыбаться.
— Чего — нет?
— Не открою.
— Ты серьёзно? — Оксана подошла ближе, встала рядом с мужем. — Тётя Аля, мы ехали больше часа. Дети устали. Мы же к тебе, по-родственному.
— Вы ехали без приглашения. Я вас не звала.
— Но мы же семья! — Оксана повысила голос. — Нельзя так с роднёй. Что скажут люди?
— Меня не интересует, что скажут люди.
Из машины вышли те, кто оставался на заднем сиденье: брат Раисы, Павел, и его жена Нина. Значит, целая делегация. Альбина посмотрела на них — они стояли чуть в стороне, неловко, как люди, которые чувствуют, что попали не в то место в не то время, но признать это не готовы.
— Альбина, — сказал Павел примирительным голосом, — ну давай не будем ссориться. Приехали, дай уже зайти. Одна нога здесь, другая там — попьём чаю и разъедемся.
— Нет, Паша.
— Да что «нет»! — Геннадий снова повысил голос, и это была его ошибка. — Что за самодурство! Человек живёт один в большом доме, к ней едет семья, дети, а она — нет! Это нормально, да?!
Альбина посмотрела на него. Спокойно. Без злости. Она обнаружила, что злости в ней нет совсем — только тихая уверенность, как земля под ногами.
— Гена, — сказала она, — это мой дом. Не семейный, не общий, не пансионат. Мой. Я живу здесь. Вы ломали мои вещи, топтали мой огород, расходовали моё имущество и не считали нужным извиняться. Я терпела долго. Больше не буду.
— Да ты что, серьёзно из-за какой-то лопаты?!
— Не из-за лопаты.
— А из-за чего?!
— Из-за того, что это мой дом.
Пауза была долгой. Дети затихли — дети всегда чувствуют напряжение среди взрослых. Оксана смотрела на мужа, Нина — в землю, Павел — куда-то в сторону.
— И что нам теперь, уезжать? — спросила наконец Оксана. Голос у неё сделался тонким, обиженным. — Мы же приехали. Мы настроились. Дети ждали.
Альбина посмотрела на неё. На детей — они стояли у машины, устали, это было видно. Ей стало их жаль, детей. Но не настолько, чтобы открыть ворота.
— Как приехали, так и уезжайте, — сказала она.
Это прозвучало не жестоко. Просто — как факт. Как закрытая дверь, за которой живёт человек, который имеет право за ней жить.
Геннадий выругался — тихо, себе под нос. Сел в машину. Оксана постояла ещё немного, смотрела на Альбину с выражением, в котором мешались обида, удивление и что-то похожее на уважение, хотя она сама этого, наверное, не понимала. Потом тоже пошла к машине. Дети потянулись за ней.
Павел задержался последним.
— Альбина, — сказал он тихо, — ты понимаешь, что они обидятся?
— Понимаю.
— И Раиса…
— Знаю.
Он покачал головой. Не осуждающе — скорее с каким-то пониманием, которого она от него не ожидала.
— Ладно, — сказал он. — Прости, что без звонка.
И пошёл к машине.
Альбина стояла у ворот и смотрела, как они разворачиваются на узкой дороге. Геннадий делал это нервно, рывками. Машина скрылась за поворотом. Шум двигателя затих.
Тишина вернулась.
Она постояла ещё немного, потом пошла обратно на огород. Надела перчатки. Встала на колени у грядки. Взяла в руки горшочек с рассадой — помидор «Бычье сердце», она любила этот сорт. Осторожно вынула, опустила в приготовленную ямку, присыпала землёй, примяла ладонями.
Потом следующий.
И следующий.
Валентина Степановна через забор наблюдала краем глаза — Альбина знала это, не оборачиваясь.
— Уехали? — спросила соседка наконец.
— Уехали.
— Хорошо, — сказала Валентина Степановна просто. И больше ничего не сказала.
Альбина работала до обеда. Высадила всю рассаду, полила, накрыла на ночь плёнкой — ночи ещё были прохладные. Потом умылась, сварила себе суп, поела на веранде в одиночестве. За едой читала книгу — хорошую, которую давно хотела дочитать и всё не получалось.
Раиса позвонила вечером. Альбина видела вызов и дала ему отзвониться. Потом написала сообщение: «Раиса, я не в обиде на тебя. Но мой дом — это мой дом. Если хочешь приехать — позвони заранее, договоримся. Если хочешь поговорить — я готова. Только не сегодня».
Раиса не ответила в тот вечер. И на следующий день не ответила.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Родня молчала. Альбина понимала, что это называется «обиделись» и что обида может быть долгой. Ей было неприятно — она не была человеком, которому легко жить в размолвке с близкими. Внутри что-то ныло по вечерам — не вина, но что-то похожее на грусть по тому, чего никогда, наверное, не было: по родне, которая умеет уважать чужое.
Но утром она просыпалась в тишине. Выходила на веранду. Пила чай. Смотрела, как поднимается над садом солнце — медленно, будто нехотя. Слушала птиц.
Помидоры прижились.
Потом — много позже, уже к концу лета — Раиса всё же позвонила. Голос у неё был другой: тише, без привычного напора. Она сказала: «Можно я приеду? Одна». Альбина ответила: «Можно». Раиса приехала в субботу, привезла пирог с вишней, помогла прополоть одну грядку и уехала к вечеру, убрав за собой всё. Они ни разу не упомянули тот день у ворот. Но что-то между ними стало другим — не хуже и не лучше, просто честнее. Как бывает, когда граница наконец четко обозначена, и обе стороны знают, где она проходит.
— Ни один документ я не подпишу, моя квартира останется только моей! — категорично заявила невестка