— Аня, ты что, оглохла? Я тебе уже три раза сказала: поставь чайник и нарежь буженину, которую Оксана привезла!
Голос свекрови, Нины Сергеевны, донёсся из глубины квартиры, едва я повернула ключ в замке.
Я толкнула дверь и замерла на пороге, не в силах даже скинуть кроссовки. Двенадцать часов в реанимации, две остановки сердца за смену, литры пота под защитным костюмом и гудящие ноги, которые, казалось, превратились в чугунные тумбы.
В висках стучало, а в квартире стоял такой гвалт, будто я попала на вокзал в час пик.
— Добрый вечер, Нина Сергеевна, — выдохнула я, чувствуя, как внутри закипает тяжелое раздражение. — Я после суток. У меня не было времени даже присесть. Буженину нарежет тот, у кого руки не отваливаются. Например, ваш сын Игорь или его жена Оксана.
В квартире наступила гробовая тишина.
Свекровь, не выпуская из рук вязание, медленно подняла на меня взгляд, полный искреннего недоумения. На диване развалился деверь Игорь с банкой пива, а его супруга Оксана деловито листала журнал, пока их дети с криками прыгали на моих новых подушках.
Мой муж, Дима, сидел тут же, виновато поглядывая то на мать, то на меня.
— Анечка, ну что ты как неродная? — приторно-сладким голосом отозвалась Оксана, даже не повернув головы. — Мы же в гости пришли, соскучились. Дима сказал, ты как раз к ужину вернешься. Мы голодные вообще-то.
— Я не «к ужину вернулась», я пришла домой умирать от усталости, — я прошла на кухню, швырнув сумку на стул. — Дима, я предупреждала, что сегодня буду никакая. Почему здесь опять табор?
Дима суетливо поднялся и пошел за мной, стараясь прикрыть дверь на кухню, но Нина Сергеевна уже была тут как тут, выплыв следом с видом оскорбленного достоинства.
— Табор? — свекровь поджала губы так, что они превратились в узкую ниточку. — Ты называешь родную кровь табором? Мой сын работает не меньше твоего, но он нашел в себе силы встретить гостей. А ты… Ты всегда была эгоисткой, Анна. Только о своем комфорте и думаешь.
— Мой комфорт? — я рассмеялась, и этот смех был больше похож на хрип. — Нина Сергеевна, я год назад свой день рождения встретила в одиночестве, с одной свечкой в кексе из кулинарии, потому что вы все укатили на дачу «жарить шашлыки», забыв меня позвать. А Дима сказал, что ему неудобно перед вами за то, что я работаю в праздник.
— Ну чего ты старое поминаешь? — буркнул Дима, пряча глаза. — Ань, ну правда, поставь чайник. Не позорь меня перед братом. Мама права, мы же семья. Посидим часок, они и уедут.
— Никакого чая не будет, — я развернулась и посмотрела мужу прямо в лицо. — Либо они уходят сейчас, либо вы все уходите, а замок я меняю завтра. Я больше не ваша бесплатная прислуга. У меня нет сил даже стоять, не то что нарезать вашу буженину.
Свекровь ахнула, прижав руку к груди.
Со стороны дивана донёсся недовольный голос Игоря:
— Чего вы тут орете? — грубо спросил он. — Ань, ты чего на мать взъелась? Она к тебе со всей душой, носки вон Диме вяжет. Трудно стол накрыть? Сама же баба, должна понимать порядок в доме.
— Порядок в доме, Игорь, — это когда незваные гости не требуют обслуживания у человека, который спасал жизни двенадцать часов подряд, — отрезала я. — Вон из моей квартиры. Все.
— Из твоей? — Нина Сергеевна покраснела. — Ты замуж выходила, знала, что у Димы семья большая! Это и его дом тоже!
В этот момент в дверь позвонили.
На пороге стояла Клавдия Ивановна, наша соседка сверху, женщина строгих правил и феноменального слуха.
— Нина, ты чего разоряешься на весь подъезд? — Клавдия Ивановна бесцеремонно вошла в коридор. — Я через перекрытие слышу, как ты девку изводишь. Она ж бледная как смерть, лица на ней нет. Ты хоть знаешь, сколько они там в больнице на ногах проводят? Имей совесть, старая!
Свекровь осеклась.
Авторитет Клавдии Ивановны в нашем доме был непререкаем — она сорок лет проработала в школе завучем и умела ставить на место даже самых хамоватых родителей.
— Мы просто… мы по-семейному… — пролепетала Нина Сергеевна.
— По-семейному — это когда полы помыли и ужин приготовили, пока хозяйка на смене, — отрезала соседка. — А вы тут как клопы присосались. Аня, деточка, иди приляг. А вы — марш по домам, пока я участковому не позвонила про нарушение тишины.
Гости начали собираться с какой-то суетливой злобой.
Оксана громко вздыхала, Игорь что-то ворчал себе под нос, а свекровь бросала на меня такие взгляды, будто я лично подожгла её дом.
Когда за ними закрылась дверь, в квартире стало оглушительно тихо.
Дима стоял у окна, скрестив руки на груди.
— Довольна? Опозорила меня перед всеми. Теперь мать плакать будет неделю, — холодно произнес он.
— Дима, послушай меня внимательно, — я села на стул, потому что ноги больше не держали. — У тебя есть два пути. Либо ты становишься моим мужем и защитником, а не маменькиным адъютантом, либо ты идешь вслед за ними. Я больше не буду молчать. Я больше не буду удобной.
Следующие несколько дней мы почти не разговаривали.
Дима жил как в тумане: приходил с работы, молча ел то, что я готовила только на двоих, и утыкался в телефон. Я чувствовала, что между нами растет пропасть, но, странно, мне не было страшно. Мне было… спокойно.
В пятницу коллеги позвали меня на небольшие посиделки в кафе — отметить успешную проверку отделения.
Я сначала хотела отказаться, но потом решила: хватит сидеть в четырех стенах и ждать милости от мужа.
В кафе я познакомилась с Михаилом.
Он пришел к нам анестезиологом пару недель назад, и мы как-то сразу нашли общий язык. Мы обсуждали случаи из практики, смеялись над нелепыми приказами руководства.
Впервые за долгое время на меня смотрели как на человека, как на профессионала, а не как на бесплатную кухарку.
— Анна, вы удивительная, — сказал Михаил, когда провожал меня до такси. — В вас столько силы, но глаза такие уставшие. Отдыхайте больше, вы нам нужны живой.
Когда я вернулась домой, Дима ждал меня на кухне.
Лицо у него было перекошено от ревности.
— И где мы были? С кем общались? — начал он с порога. — Мама звонила, сказала, видела тебя с каким-то мужиком у кафе. Быстро ты замену нашла!
— Мама твоя, видимо, в кустах дежурила? — я равнодушно прошла мимо него. — Это коллега. И я имею право проводить время так, как хочу.
— Ты моя жена! — крикнул он, ударив кулаком по столу. — Ты должна сидеть дома, а не шляться с анестезиологами!
— Я тебе ничего не должна, Дима. Долги — это то, что берешь и не возвращаешь. Кстати, о долгах…
Договорить я не успела.
Раздался настойчивый звонок в дверь. На пороге стояла Нина Сергеевна. В каждой руке у неё было по огромной сумке, а на лице застыло выражение «я здесь жертва».
— Всё, — объявила она, решительно входя в квартиру. — Довели мать. Квартиру мою продали, риелторы обманули, теперь мне жить негде. Буду у вас до лета, пока юристы разбираются. Дима, помоги сумки донести.
Я застыла.
Опять?
— Стоять, — я загородила проход. — Нина Сергеевна, какую квартиру продали? Вы же там тридцать лет живете, всё приватизировано!
— А вот так! — свекровь вдруг зашлась в картинном плаче. — Решила Светке, племяннице, помочь с первым взносом, подписала бумаги не глядя… Ой, доченька, беда! Дима, ну что ты стоишь? Мать на улице оставить хочешь?
Дима дернулся было к сумкам, но я не двигалась.
Внутри меня что-то подсказывало: здесь пахнет крупной ложью.
— Дима, — я посмотрела на мужа. — А откуда у Светки деньги на первый взнос? Она же не работает нигде.
— Ну… — Дима замялся, его лицо начало приобретать багровый оттенок. — Мам, может не сейчас?
— Сейчас! — выкрикнула Нина Сергеевна, видимо, решив идти ва-банк. — Аня всё равно узнает. Дима два года назад взял кредит на пятьсот тысяч. Для меня. На «неотложные нужды». Мы их Светке отдали, а Дима потихоньку выплачивает из своей премии. Так что мы тут все повязаны, Анечка! Квартира общая, долги общие!
Мир на мгновение покачнулся.
Пятьсот тысяч. Два года. Пока я откладывала каждую копейку на ремонт, пока я ходила в стоптанных сапогах, мой муж втайне от меня выплачивал кредит за капризы своей сестры и матери.
— Пятьсот тысяч? — мой голос стал неестественно тихим. — Дима, это правда?
Он молчал, уставившись в пол.
Его молчание было громче любого крика.
— Да, — наконец выдавил он. — Маме нужно было. Она просила не говорить тебе, знала, что ты будешь против. Но я же зарабатываю! Я имею право распоряжаться своими деньгами!
— Своими деньгами? — я шагнула к нему. — Мы вместе планировали бюджет. Мы вместе мечтали об отпуске, от которого отказались в прошлом году, потому что «денег нет». А деньги были, Дима. Ты просто отдавал их им.
— Ой, да ладно тебе! — влезла свекровь, уже по-хозяйски открывая холодильник. — Подумаешь, кредит. Зато Светка теперь в Москве пристроена. А ты, Аня, не ори. Будешь шуметь — Дима вообще от тебя уйдет. Кому ты нужна, разведенка с прицепом из больничных уток?
В этот момент в открытую дверь снова вошла Клавдия Ивановна.
У неё был такой вид, будто она — верховный судья.
— Нина, ты совсем берега потеряла, — громко сказала соседка. — Я только что встретила твоих квартирантов во дворе. Молодую пару, которой ты свою квартиру за сорок тысяч в месяц сдала на полгода вперед. Деньги взяла, а сама к сыну на шею присела?
В квартире повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы на кухне.
Нина Сергеевна стала бледной, будто вся кровь отхлынула от лица.
— Каких… каких квартирантов? — пролепетала она. — Клавдия, ты бредишь…
— Я не брежу, я с их матерью в одной поликлинике встречалась! — припечатала соседка. — Ты, Нина, решила и на аренде заработать, и у сына на бесплатных харчах пожить, пока невестка на работе пашет. А Диму твоего ты вокруг пальца обвела с этим кредитом. Не Светке он пошел, а на твой вклад в банке, под проценты. Я всё знаю, Нина. У нас тут все друг про друга всё знают.
Я посмотрела на Диму.
В его глазах отразился такой масштаб предательства со стороны матери, который он, кажется, не мог переварить. Он медленно повернулся к Нине Сергеевне.
— Мама? — его голос дрожал. — Ты сказала… ты сказала, что Светку коллекторы убьют. Ты сказала, что это вопрос жизни и смерти. Я два года в долгах как в шелках, я на подработках спину рву… А ты квартиру сдаешь? И деньги на вкладе держишь?
— Дима, деточка, — свекровь попыталась взять его за руку, но он резко отдернул её. — Я же для тебя стараюсь! Квартиру тебе потом завещаю, всё в семью… Аня всё равно бы эти деньги на ерунду потратила, на занавески свои дурацкие…
— Вон, — тихо сказал Дима.
— Что? — Нина Сергеевна застыла.
— Вон отсюда! — крикнул он так, что посуда в шкафу звякнула. — Забирай свои сумки и уходи! Чтобы я тебя не видел больше! Ты мне врала два года! Ты из-за своих денег мой брак едва не разрушила!
Он подскочил к её баулам, схватил их и буквально вышвырнул на лестничную клетку.
Свекровь, что-то причитая и проклиная меня на ходу, вылетела следом. Клавдия Ивановна, удовлетворенно кивнув, вышла вместе с ней, плотно прикрыв дверь.
Дима закрыл лицо руками, он плакал — по-мужски, тяжело, со всхлипами.
— Аня… Прости меня, — выдавил он сквозь слезы. — Я такой дурак. Я верил ей… Я думал, я спасаю семью. Я не знал, что она так может…
Я подошла к нему и села рядом.
Гнев ушел, осталась только пустота и горькое осознание того, как легко манипулировать любовью.
— Дима, — сказала я, глядя на закрытую дверь. — Одного «прости» мало. Пятьсот тысяч — это огромная сумма. И ложь длиной в два года — это огромная рана.
— Я всё выплачу сам, — он поднял на меня заплаканные глаза. — Продам машину. Возьму сверхурочные. Буду работать без выходных. Только не уходи, Аня. Я только сейчас понял, что она со мной сделала. Она всегда говорила, что ты сильная, что ты всё вытянешь, что тебе не нужна помощь… А я верил.
— Я сильная, Дима. Но я не каменная. И я больше не буду тащить всё на себе.
— Я знаю. Теперь всё будет по-другому. Дай мне один шанс. Только один.
Я посмотрела на него.
Впервые за долгое время я видела перед собой не маменькиного сынка, а человека, который осознал свои ошибки.
— Один шанс, Дима, — повторила я. — Но запомни: если я еще раз узнаю о тайных кредитах, о «помощи» родственникам за моей спиной или если твоя мама снова попытается здесь распоряжаться — я уйду в ту же минуту. Ключи у неё я забрала, новый замок поставим завтра.
Мы просидели на полу в коридоре еще долго.
Мы говорили — по-настоящему, без утайки, впервые за семь лет брака. Дима рассказывал, как мать манипулировала им с детства, как давила на жалость. Я рассказывала, как мне было страшно в реанимации и как обидно дома.
Прошло три месяца.
Дима действительно продал машину, погасил часть долга и теперь работает на двух работах. Он сам моет пол, сам готовит ужин к моему приходу. Мы стали больше разговаривать.
Нина Сергеевна пыталась звонить, просила прощения, но Дима твердо сказал, что общаться будет только на нейтральной территории и только тогда, когда она вернет хотя бы часть обманом взятых денег.
А вчера я вернулась с работы.
Дома пахло не бужениной Оксаны, а моим любимым какао. На столе стоял маленький букет цветов, а Дима спал на диване, уставший после двойной смены.
Я укрыла его пледом и улыбнулась.
Жизнь не стала идеальной, но она стала моей. Я больше не функция. Я — Анна. И я, наконец-то, дома.
Впервые за долгие годы я почувствовала, что дышу полной грудью. И в этом вдохе не было горечи обиды, только чистый воздух новой, честной жизни.
Нам еще долго выплачивать этот кредит, но долг перед собой я уже погасила.
Конец терпению. Инга решила, что отныне не будет оплачивать расходы свекрови