Осенью эта квартира пахла сыростью и старостью.
Марина открывала входную дверь и каждый раз чувствовала этот запах — въевшийся в стены, в рассохшийся паркет, в пожелтевшие обои с выцветшим рисунком в виде мелких цветочков, которые свекровь клеила ещё в том веке. Запах нежилого, заброшенного, словно квартира и сама понимала, что её не любят, не ухаживают за ней, приходят сюда лишь потому, что больше некуда.
Свекровь Зинаида Павловна скончалась два года назад, оставив им эту жилплощадь на Садовой. Трёхкомнатная, третий этаж, без лифта — по нынешним меркам жильё неплохое, если привести в порядок. Марина тогда же, как только получили документы, начала строить планы. Она листала журналы по интерьеру, смотрела ролики, записывала цены на стройматериалы в отдельный файлик. Кухня — вот с чего начать. Потом коридор. Потом большая комната.
Игорь слушал её планы с выражением человека, которому читают список покупок на незнакомом языке — вроде внимает, но явно не понимает, зачем это ему.
— Ну когда-нибудь сделаем, — говорил он и переключал канал.
«Когда-нибудь» растянулось на два года.
Марина работала старшим менеджером в логистической компании. Работа была из тех, что не отпускают — телефон звонил по вечерам, письма приходили в выходные, клиенты требовали, начальство требовало, поставщики опаздывали, и всё это нужно было держать в голове, в руках, не давать рассыпаться. Она справлялась. Справлялась хорошо — это все признавали, включая Петра Николаевича, директора, человека скупого на похвалу.
Домой она возвращалась в восьмом часу, иногда позже. На кухне в раковине обычно лежала гора посуды — Игорь готовил себе что-нибудь в обед и не считал нужным убирать за собой, потому что «ты всё равно придёшь и помоешь». Это не было произнесено вслух, но было именно так. Марина мыла посуду, потом готовила ужин, потом, если оставались силы, садилась за ноутбук и снова работала.
Люда, сестра Игоря, появилась у них в квартире весной, когда развелась с мужем.
— Поживёт немного, пока не встанет на ноги, — сказал Игорь.
Марина не была бессердечной. Она понимала: развод — это больно, это потрясение, человеку нужна поддержка. Она выделила Люде дальнюю комнату, постелила чистое бельё, положила в шкаф новый комплект полотенец.
Люда оказалась женщиной с особым отношением к быту — она в нём не участвовала. Не из злого умысла, не из вызова, а просто органически, как будто понятие «помыть за собой чашку» было ей физически недоступно. Она проводила дни в халате, смотрела сериалы, иногда выходила на кухню, готовила себе яичницу, оставляла сковородку на плите, залитой жиром, и возвращалась в комнату. На замечания реагировала с видом человека, которого незаслуженно обижают.
— Она переживает, — говорил Игорь, когда Марина пыталась поднять эту тему. — Ей сейчас тяжело.
Марина смотрела на залитую жиром плиту и думала, что ей тоже бывает тяжело. Но она почему-то всё равно убирает за собой.
Ремонт откладывался. Деньги, которые Марина откладывала с каждой зарплаты на отдельный счёт, накапливались медленно — жизнь в крупном городе не располагала к быстрым сбережениям. Но она откладывала, с упрямством человека, у которого есть цель. Каждый месяц — своя сумма. Неприкосновенная, обозначенная в её голове «на ремонт».
Игорь о счёте знал. Они открыли его вместе, оба были его владельцами — «совместный», как положено в нормальных семьях. Марина не скрывала, куда идут эти деньги, объясняла регулярно.
— Вот накопим — и начнём с кухни, — говорила она. — Уже почти хватает на кухню.
— Хорошо, хорошо, — отвечал Игорь.
Он умел отвечать «хорошо» таким тоном, который означал «я не слушал, но давай ты замолчишь».
Работы у Марины прибавлялось. Компания расширялась, открывали новые направления, и Пётр Николаевич, приглашая её на очередное совещание, начинал смотреть на неё иначе — не как на исполнителя, а как на человека, которому можно поручить что-то большее. Она это чувствовала. Держалась, тянула, не жаловалась, потому что понимала: вот оно, близко.
В октябре Пётр Николаевич вызвал её к себе.
Разговор был коротким. Повышение, новая должность, новый оклад. Значительно выше прежнего.
Марина вышла из кабинета, прислонилась к стене в коридоре и просто постояла немного, прикрыв глаза. Она не плакала — она не была из тех, кто плачет от радости, — но внутри что-то как будто распустилось, как распускается сжатая пружина, когда её наконец отпускают.
Ремонт. Теперь ремонт точно будет.
Она позвонила маме — маме она всегда звонила первой, когда случалось что-то важное. Мама обрадовалась, сказала «ну наконец-то, ты же давно это заслужила», и у Марины потеплело на сердце.
Вечером она рассказала Игорю.
Тот сидел за ужином, который она приготовила, смотрел в телефон. Поднял глаза, выслушал.
— Молодец, — сказал он. — Это хорошо.
— Теперь можно ремонт начинать, — сказала Марина. — Я уже смотрела бригаду, есть хорошие ребята, делали у Катиной подруги кухню — очень прилично вышло, и цены нормальные.
— Ага, — сказал Игорь и снова опустил взгляд в телефон.
Марина убрала со стола, помыла посуду, легла спать. Она думала о кухне. О новых фасадах, светлых, без этой советской тяжести, о нормальной вытяжке, о плитке на фартуке. Думала и засыпала с тихим, почти незнакомым чувством — что всё идёт правильно.
Прошло несколько дней.
Марина утром заглянула в приложение банка — привычка, проверять остаток перед тем, как планировать очередной платёж. Увидела цифру и не сразу поняла. Посмотрела ещё раз.
С их общего счёта ушла большая сумма. Почти всё, что они накопили за последний год.
Она стояла в коридоре, ещё в пальто, с сумкой на плече, и смотрела в экран телефона. Потом прошла на кухню, где Игорь пил кофе.
— Игорь, — сказала она ровным голосом. — Со счёта сняли деньги. Большие деньги. Это ты?
Он поставил кружку.
— Ну да, я. Хотел тебе сказать.
— Что случилось?
Игорь чуть помялся — совсем чуть, на секунду — и тут же принял то выражение лица, с которым сообщают очевидные вещи немного непонятливому собеседнику.
— Очень кстати тебя повысили — я путёвку в санаторий сестре купил, пусть отдохнёт, — сказал он, и даже интонация у него была довольная, как у человека, который красиво решил задачу.
Марина некоторое время молчала.
— В санаторий, — повторила она.
— Ну да. Хорошее место, подруга советовала. Там и лечение, и питание, и море рядом. Ей нужно сменить обстановку.
— Игорь. — Марина говорила так же ровно. — Это были деньги на ремонт. Мы три года копили на ремонт.
— Ну сколько там, накопим ещё, — отмахнулся он.
— Она кивнула, словно проверяя слова на вес. — А почему Люда не может сама купить себе путёвку?
Игорь посмотрел на неё с лёгким укором — так смотрят на человека, который говорит что-то не вполне приличное.
— Мариш, ну ты понимаешь, у неё сейчас нет денег. Развод, всё поделили, она только устраивается.
— Она живёт у нас уже полгода. Бесплатно. Ест нашу еду. Не помогает по дому.
— Она переживает.
— Я поняла. — Марина поставила сумку на стул. — И давно она так тяжело переживает, что ей нужен санаторий?
— Ну ты же знаешь, развод — это стресс…
— Игорь. — Её голос остался ровным, только стал чуть тише. — Ты снял деньги, которые я откладывала год. Деньги на ремонт в квартире, где мы живём. В квартире, которая была твоей мамы. Ты снял их, не спросив меня, и купил путёвку своей сестре. Потому что ей тяжело переживать развод.
Он смотрел на неё с видом человека, который не совсем понимает, почему другой человек делает из мухи слона.
— Мариш, ну что ты так? Она же моя сестра. Семья.
Марина взяла сумку.
— Я на работу опаздываю, — сказала она.
День прошёл как во сне. Она сидела на совещаниях, отвечала на письма, подписывала бумаги, связанные с новой должностью. Её поздравляли коллеги, жали руку, говорили хорошие слова. Она отвечала, улыбалась.
Три года. Три года она вставала раньше всех, ложилась позже всех, везла на себе работу, дом, планы, надежды. Три года она мыла чужие сковородки, составляла сметы на ремонт, откладывала деньги, объясняла, уговаривала, верила, что вот ещё немного — и что-то изменится. Что они вместе сделают ремонт и это будет их общим домом, настоящим и уютным, не пахнущим старостью и запустением.
Её повысили. Она пришла домой с радостной новостью, как ребёнок, который получил пятёрку. А муж через два дня снял деньги и купил путёвку сестре. И сообщил ей об этом за утренним кофе, с довольным видом человека, который ловко совместил приятное с полезным.
Она думала: было ли что-то, что она пропустила? Какой-то разговор, решение, совещание, на котором решили, что её зарплата, её усилия, её накопления — это общий ресурс, из которого можно брать, когда удобно?
Или это было всегда так, просто раньше суммы были меньше, и она не замечала?
Домой она вернулась поздно. Игорь смотрел телевизор. Из комнаты Люды доносился звук сериала. В раковине стояла посуда.
Марина прошла в спальню и начала думать.
Утром она встала раньше обычного.
Игорь ещё спал. За стеной Люда тоже спала — она обычно вставала к полудню.
Марина открыла шкаф. Достала большую сумку — ту, с которой ездила в командировки. Начала складывать.
Она делала это аккуратно , без спешки. Одежда. Документы — они лежали в отдельной папке, она всегда знала, где что. Косметика. Зарядки. Книга с тумбочки. Небольшая шкатулка с украшениями.
Не всё — только необходимое. На первое время.
Игорь проснулся, когда она застёгивала сумку.
— Ты куда? — спросил он сонным голосом.
— К маме.
— Зачем?
Марина поставила сумку у двери и повернулась к нему.
— Игорь, я ухожу.
Он сел на кровати. Посмотрел на сумку. На её лицо.
— Подожди. Это из-за вчерашнего? Мариш, ну ты серьёзно? Из-за путёвки?
— Не из-за путёвки.
— А из-за чего?
Марина думала секунду — не потому что не знала ответа, а потому что хотела выразиться максимально понятно.
— Из-за того, кем я стала в этом доме, — сказала она. — Из-за того, кем ты позволил мне стать. Из-за того, что три года я тащила всё это, а ты не замечал. Или замечал и думал, что так и надо.
— Ты преувеличиваешь.
— Я знаю. — Она взяла сумку. — Я всегда преувеличиваю. Каждый раз, когда мне что-то не нравится, я преувеличиваю. Это очень удобно — так не надо ничего менять.
— Куда ты пойдёшь?
— К маме.
— И что потом?
— Потом я подам на развод.
Она произнесла это спокойно, как произносят вещи, которые уже решены. Не со злостью, не с демонстративным надрывом. Просто сказала — и всё.
Игорь смотрел на неё. Она видела, как он перебирает варианты — что сказать, как остановить, какое слово подобрать.
— Мариша. Подожди. Давай поговорим нормально.
— Я разговаривала вчера. Ты сказал, что я делаю из мухи слона.
— Ну я погорячился…
— Игорь. — Она открыла входную дверь. — Скажи Люде, что комната теперь её навсегда. Я позвоню адвокату на этой неделе.
Она шла по двору, и осенний воздух бил в лицо — холодный, с запахом прелой листвы и где-то далеко дымом. Сумка была тяжёлой. Марина перехватила ручку поудобнее.
Позвонила маме ещё из подъезда.
— Мам, я еду к тебе.
— Что случилось? — мамин голос сразу стал другим, чутким, настороженным.
— Всё нормально. Просто еду к тебе. Расскажу при встрече.
— Хорошо, хорошо. Я сейчас пирог поставлю.
Марина засмеялась — тихо, почти про себя. Мама при любых обстоятельствах ставила пирог. Это было, наверное, единственное абсолютно надёжное явление в её жизни.
Она вышла на улицу. Жёлтые листья лежали на тротуаре — мокрые, плотные, прибитые ночным дождём. Она шла по ним, и они не шуршали, только мягко продавливались под ногами.
Телефон в кармане вибрировал — она видела краем зрения, что это Игорь. Не взяла.
Потом ещё раз. Снова не взяла.
На остановке она стояла и смотрела на дорогу. Думала о том, что надо будет снять деньги, которые ещё остались на счёте. Подумала об адвокате — у подруги Кати был хороший знакомый адвокат, занимался как раз разводами. Подумала о том, что квартира на Садовой, в которую она вложила столько планов и надежд.
Мысль была почти насмешливой, и Марина поймала себя на том, что ей не больно. Не так, как она ожидала. Был какой-то другой, незнакомый ещё привкус — не горечь, не облегчение, что-то между. Как будто сбросила рюкзак, который несла так долго, что уже забыла, каково это — идти без него.
Подошёл автобус. Она вошла, нашла место у окна, поставила сумку на колени.
За окном проплывал город — мокрый, осенний, по-своему красивый. Прохожие торопились под зонтиками. В кафе на углу кто-то сидел у окна с чашкой, смотрел на улицу.
Марина смотрела на всё это и думала о том, что ремонт она всё равно сделает. Когда-нибудь. Где-нибудь. В другом месте, в другой квартире — своей, только своей, где каждая стена будет знать, кто здесь хозяйка, и пахнуть будет не запустением, а жизнью.
Телефон завибрировал снова. На этот раз — мама: «Вкусняшки готовы, приезжай скорей».
Марина написала в ответ: «Буду через полчаса».
Убрала телефон в карман. Откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.
— Подписывай немедленно! — швырнула свекровь документы прямо в тарелку с борщом, требуя отдать ей нашу дачу