— Бросьте её к рецидивистам! — смеялся начальник колонии полковник Майоров там, за толстой сталью. Его грузные шаги становились все тише. — Пусть посидит со своими подопечными до утра. К завтраку вся дурь из башки вылетит!
Инна прислонилась спиной к шершавой, выкрашенной масляной краской стене. Воздух в камере номер восемь был тяжелым. Пахло кислым хлебом, грязными вещами и крепким табаком, который въелся даже в бетон. Единственная лампа под потолком гудела, как растревоженный улей.
На двухъярусных железных койках зашевелились тени.
— Смотри-ка, мужики, начальство нам сиделку прислало, — хрипло протянул щуплый мужчина с верхнего яруса, свешивая татуированные руки. — Чего дрожишь, гражданка начальница?
Инна выпрямилась. Форменная рубашка липла к лопаткам от пота. Рацию и газовый баллончик у нее забрали еще на вахте, когда Майоров решил наказать новую сотрудницу за то, что она отказалась закрывать глаза на воровство продуктов с кухни.
— Сидеть на местах, — ровным, хорошо поставленным голосом сказала она.
С нижней койки у окна медленно поднялась высокая фигура. Мужчина лет пятидесяти, с короткой седой стрижкой и глубокими складками у плотно сжатых губ. На нем была стандартная черная роба, но носил он её так, будто это не казенная тряпка, а его собственная броня.
— Заткнись, Сиплый, — бросил он негромко, но щуплый мгновенно втянулся обратно на свою полку.
Мужчина подошел ближе. Его глаза, выцветшие, внимательные, ощупывали Инну, пытаясь найти подвох. Степан Коршунов. Неформальный лидер этого блока. Тот самый человек, ради которого она поменяла фамилию, переехала в этот стылый северный поселок и надела ненавистную форму.
— Майоров просто так своих людей в клетку не кидает, — произнес Степан. Голос у него был надтреснутый, с легкой хрипотцой. — Чего ты ему сделала?
— Не стала подписывать поддельные накладные на тушенку, — ответила Инна, глядя ему прямо в глаза.
Степан усмехнулся. В этой усмешке было столько усталости, что Инне на секунду стало его жаль.
— Идейная. Ну, посиди до утра. Утром сама бумагу на увольнение напишешь и уедешь к маме на домашние щи. Здесь идейные долго не протянут.
Он отвернулся, собираясь уйти в свой угол. Инна поняла: если он сейчас ляжет на койку, второго шанса заговорить не будет.
— Двенадцатое октября. Вечер. Старая объездная дорога за лесопилкой, — быстро, почти шепотом произнесла она. — Шел сильный ливень. Вы вели лесовоз. В кабине на зеркале болтался деревянный медвежонок.
Степан остановился. Его спина напряглась. Сокамерники на других койках продолжали спать или делать вид, что спят, но воздух в помещении словно наэлектризовался.
— Вы выскочили из машины с фонарем, — продолжала Инна, делая шаг за ним. — На переходе лежал человек. А черная иномарка, под которую он попал, даже не притормозила. Но вы успели разглядеть номера. И того, кто сидел за рулем.
Степан медленно обернулся. Его лицо стало словно каменным.
— Ничего я не видел, — отрезал он. — И тебе не советую про это болтать.
— Человек на дороге — это был мой отец, — Инна сглотнула жесткий ком в горле. — Илья Николаевич. Обычный бухгалтер. Он нашел недостачу на заводе и документы о подставных фирмах. Собирался идти в прокуратуру.
Степан долго смотрел на неё. В гудящей камере было слышно, как на улице воет ветер, раскачивая провода.
— Бухгалтер, значит, — тихо сказал Коршунов, потирая небритый подбородок. — Я когда к нему подбежал… он уже совсем плох был. За куртку меня схватил. Просил дочку Ирочку беречь.
— По паспорту я Ирина, — кивнула она. — Инна — это домашнее имя.
Степан тяжело опустился на край своей койки. Он достал из кармана мятый коробок спичек, повертел в пальцах и убрал обратно.
— А за рулем той иномарки сидел Антон Майоров, — глухо произнес он. — Сынок нашего многоуважаемого начальника колонии. Пьяный в хлам. Я его лицо хорошо запомнил, фары прямо на него светили.
Степан посмотрел на свои руки с въевшейся в кожу мазутной чернотой — память о годах за рулем.
— Я ведь честно пошел к следователю. Думал, по закону все будет. А через два дня ко мне домой пришли люди в форме. Перевернули всю квартиру, жену напугали. В шкафчике с инструментами нашли сверток. Я таких запрещенных веществ в жизни не видел. Майоров-старший потом лично в изолятор приходил. Сказал: откроешь рот на суде — жена следом пойдет как соучастница. А она у меня серьезно болела, дышала тяжело, на баллончиках сидела. Я и замолчал. Думал, отсижу, выйду… А её через пять лет не стало. Плохо ночью стало, не спасли. Мне теперь, девочка, бояться некого.
Инна присела на корточки рядом с его койкой.
— Мне тоже, Степан. Я десять лет эту систему ковыряла. Искала, куда пропали протоколы, почему дело закрыли как обычный несчастный случай на дороге. Майоров всё зачистил. Но у меня есть выход на генерала из службы собственной безопасности. Они давно под полковника копают, только прямых улик нет. Если ты подтвердишь свои слова официально…
— Слова к делу не пришьешь, — перебил Коршунов. — Тем более слова осужденного со стажем. Нас отсюда не выпускают в прокуратуру чай пить. А завтра Майоров тебя уволит.
— Не уволит, — Инна расстегнула верхнюю пуговицу форменной рубашки и достала плоский черный диктофон, размером чуть больше спичечного коробка. — Он думал, что унизит меня, бросив в камеру без обыска. Писать бумаги бессмысленно — их отнимут на выходе. Надиктуй всё сюда. С именами, временем, маркой машины и угрозами Майорова в кабинете.
Степан посмотрел на черный пластик прибора. В его глазах мелькнуло сомнение, затем — тяжелая, застарелая злость человека, у которого отняли жизнь. Он взял диктофон. Нажал кнопку записи.
Остаток ночи прошел в тревожной дремоте. Утром лязгнул замок. В дверях стоял дежурный прапорщик.
— На выход, — бросил он Инне. — Полковник к себе вызывает.
Кабинет начальника колонии был обшит темным деревом. На столе стоял дорогой кожаный прибор, а в воздухе висел тяжелый запах мужского парфюма. Майоров сидел в кресле, поигрывая массивной ручкой.
— Ну как, понравилась ночевка? — с издевкой спросил он, когда Инна вошла.
Она остановилась посреди кабинета, поправляя помятую форму.
— Вполне. Люди там честнее, чем в некоторых кабинетах.
Майоров перестал улыбаться. Он бросил на стол серую картонную папку.
— А ты у нас с секретом, оказывается. Я тут утром попросил кадровика пробить твое личное дело повнимательнее. Диплом настоящий, прописка настоящая. А вот фамилию ты сменила пять лет назад. Взяла фамилию отчима.
Он грузно поднялся, опираясь кулаками о стол.
— Илья Савельев. Твой родной отец. Ты ради этого сюда приперлась? В детектива поиграть?
Инна почувствовала, как пересыхает во рту, но заставила себя смотреть на полковника в упор.
— Я приехала восстановить справедливость. Мой отец ушёл из жизни из-за вашего нетрезвого сына. А вы спрятали концы в воду и сломали жизнь невиновному человеку.
Майоров рассмеялся — коротко, лающим звуком.
— Девочка, ты пересмотрела сериалов. Какая справедливость? Я здесь закон. Я здесь власть. И ты сейчас напишешь заявление по собственному желанию, отдашь мне ключи и навсегда забудешь дорогу в этот поселок. Иначе… люди здесь иногда с лестниц падают. И осужденные, и надзирательницы.
— Вы опоздали, — спокойно ответила Инна.
Она достала из кармана пустой футляр от диктофона и положила на край его стола. Майоров нахмурился, не понимая.
— Каждое утро в шесть часов на территорию колонии заезжает грузовик с хлебом, — произнесла она. — Водитель — брат моего хорошего знакомого. Пока вы спали, полковник, я передала ему аудиозапись. На ней подробные показания Степана Коршунова. С деталями, которые знал только он. Сейчас половина девятого. Файл уже лежит на столе у генерала в Москве.
Полковник замер. Вся его спесь моментально улетучилась, лицо стало бледным и осунувшимся.
— Ты блефуешь, — прохрипел он, но уверенности в его голосе уже не было. Он потянулся к телефону внутренней связи.
Инна не успела ответить. За окном кабинета, выходящим на контрольно-пропускной пункт, раздался тяжелый гул. Это была не обычная полицейская сирена. Несколько темных микроавтобусов без номеров пробили хлипкий шлагбаум. На асфальт посыпались люди в плотной тактической экипировке.
Майоров медленно опустился обратно в кресло. Он перевел пустой, растерянный взгляд на Инну.
В коридоре послышался топот тяжелых ботинок. Дверь кабинета распахнулась без стука. Высокий мужчина в штатском, с непроницаемым лицом, вошел первым.
— Полковник Майоров? Управление собственной безопасности. Вы задержаны.
Инна молча вышла из кабинета, пропуская оперативников. В груди было странно пусто. Десять лет она жила этой целью, каждый день просыпаясь с мыслью о человеке, который разрушил её семью. И вот теперь все закончилось.
Месяц спустя. Старое городское кладбище дышало весенней сыростью. Снег уже сошел, оставив после себя темную, влажную землю. Инна поправила воротник пальто и аккуратно положила на могильную плиту две красные гвоздики.
— Я всё сделала, пап, — произнесла она еле слышно.
Сзади хрустнула ветка. Она обернулась. По дорожке к ней шел Степан Коршунов. Он был в простой, но добротной куртке, гладко выбритый. Его дело пересмотрели быстро. Когда Майоров начал давать показания, чтобы спасти свою шкуру, посыпались все старые дела.
Степан остановился рядом. Посмотрел на фотографию на памятнике.
— Хороший был человек, твой отец. Правильный.
— Как вы обустроились? — спросила Инна.
— Нормально. К сестре в Рязань поеду. Там работа есть в автопарке. Снова за руль сяду. — Он засунул руки в карманы и посмотрел на Инну. — А ты?
— А мне предложили работу с бумагами в следственном комитете, — она слабо улыбнулась. — Буду проверять старые архивы. Искать таких же, как мы с вами.
Они стояли молча, слушая, как в ветвях старой березы перекликаются птицы. Это была не тяжелая тюремная тишина. Наконец-то на душе стало спокойно.
Муж ушёл к молодой продавщице с рынка, а через месяц вернулся, но не ожидал, какое условие ему поставит бывшая жена