Артём, сын, спал. Пять лет ему исполнилось в марте, и с тех пор он стал серьёзнее — сам застилал кровать, сам выбирал, что надеть, и очень обижался, когда кто-то делал за него то, с чем он мог справиться сам. Анна любила его за это — за эту маленькую, но очень настоящую самостоятельность.
Дмитрий спал в спальне. Суббота для него была выходным в полном смысле — вставал в одиннадцать, долго пил кофе, листал телефон. Работал он технологом на заводе, смены были длинные, и в выходные он честно отдыхал. Анна не возражала против этого. Она возражала против другого.
Чайник закипел. Анна налила кружку, взяла её обеими руками и встала у окна. Думала о понедельнике — о квартальном отчёте, о встрече с клиентом, о том, что надо позвонить в садик насчёт Артёма. Обычные мысли обычного утра.
В дверь позвонили в половину одиннадцатого.
Анна открыла и увидела Марию Ивановну — в пальто, с хозяйственной сумкой, с выражением лица человека, который приехал по делу.
— Доброе утро, — сказала Анна.
— Доброе, — ответила Мария Ивановна, проходя в прихожую. — Дмитрий дома?
— Спит ещё.
— Разбуди.
Анна не стала спорить. Зашла в спальню, тронула мужа за плечо.
— Дима. Мама приехала.
Дмитрий открыл один глаз.
— Сколько времени?
— Половина одиннадцатого.
— Ладно, иду.
Анна вернулась на кухню. Поставила ещё чайник — на троих, потому что так было принято. Мария Ивановна тем временем прошла в гостиную, поставила сумку на стол и начала доставать из неё банки с вареньем.
— Вот, привезла. Яблочное и сливовое. — Свекровь поставила банки рядком. — Хотя вы, наверное, покупное едите.
— Едим и домашнее, — сказала Анна из кухни.
— Ну и хорошо, — произнесла Мария Ивановна без особого тепла.
Это была их обычная тональность — ровная, без явной враждебности, но и без настоящего тепла. Как два человека, которые давно решили терпеть друг друга и справляются с этим с переменным успехом.
Дмитрий вышел, обнял мать, сел за стол. Анна принесла чай, поставила печенье. Артём проснулся от голосов, пришёл в гостиную с растрёпанными волосами и сразу залез к бабушке на колени.
— Артёмка! — Мария Ивановна оживилась. — Вырос-то как. Дай посмотрю.
— Баба, ты каждый раз так говоришь, — заявил Артём.
— Потому что каждый раз вырос.
Артём принял этот аргумент, потянулся за печеньем.
— Артём, не с утра сладкое, — сказала Анна.
— Ну, мама, одно же.
— После завтрака.
Мария Ивановна чуть поджала губы — Анна краем глаза заметила это движение. Свекровь давно считала, что с детьми надо мягче, что одно печенье с утра никого не убило, и иногда говорила об этом вслух. Сегодня промолчала — видимо, у неё было что-то поважнее воспитательных разногласий.
— Дмитрий, — сказала Мария Ивановна, когда Артём ушёл в свою комнату одеваться, — мне нужно с тобой поговорить. И с Аней тоже.
— Что-то случилось? — спросил Дмитрий.
— Машина «умерла окончательно». Сосед посмотрел — говорит, нецелесообразно ремонтировать. Там и движок, и ещё по мелочи много всего. Проще новую.
— Хм, — сказал Дмитрий.
— Я без машины как без рук. До магазина — три километра, до поликлиники — пять. Автобус два раза в день. Ты же знаешь.
— Знаю, мама.
— Вот и думаю, как быть.
Анна держала кружку и слушала. Она чувствовала, куда этот разговор движется — как чувствуют приближение дождя по тому, как меняется воздух. Ещё ни слова не было сказано напрямую, но направление было очевидным.
— Сколько стоит нормальная машина? — спросил Дмитрий.
— Ну, б/у что-то приличное — тысяч шестьсот — восемьсот. Может, миллион, если хорошее состояние.
— У меня сейчас таких денег нет, — сказал Дмитрий. — Мы на ремонт откладываем.
Мария Ивановна сделала паузу. Потом посмотрела на Анну.
— Анечка, ты же копишь. Дмитрий говорил.
Анна медленно поставила кружку на стол.
— Да, коплю.
— Ну вот. Деньги-то лежат, не работают. А тут дело конкретное, нужное.
Анна посмотрела на свекровь ровно.
— Мария Ивановна, я коплю на конкретные вещи. На Артёма, на непредвиденное.
— Ну, вот и непредвиденное, — сказала Мария Ивановна с интонацией человека, который только что решил задачу. — Семья должна друг другу помогать, разве нет?
— Семья — да, — сказала Анна. — Но это мои деньги, которые я откладываю из своей зарплаты.
— Твои, — повторила Мария Ивановна. — Значит, всё отдельно? Муж отдельно, ты отдельно?
— Общие расходы мы делим поровну. Остальное — каждый управляет сам.
— Это называется не семья, а соседи.
— Мария Ивановна, — сказала Анна, и в её голосе появилась сухость, которую трудно было не заметить, — давайте не будем обсуждать, как называется наша семья.
Дмитрий смотрел в стол.
Мария Ивановна вздохнула протяжно, с той особой интонацией, которую Анна знала наизусть — это был вздох человека, которого не понимают и не ценят.
— Ну, я просто думала, что ты поможешь. Я же не чужая.
— Я понимаю, — сказала Анна. — Но нет.
Разговор тогда как-то затих — неловко, не завершённый ни с одной стороны. Мария Ивановна ещё посидела, попила чай, поиграла с Артёмом, потом засобиралась. На прощание сказала Дмитрию:
— Ты поговори с ней.
Дмитрий кивнул.
Анна мыла посуду и слышала это — и кивок, и тихое «поговори с ней», — но ничего не сказала. Подождала, пока за свекровью закроется дверь, дотёрла тарелки, повесила полотенце.
Вечером, когда Артём уже спал, Дмитрий пришёл на кухню и сел. Анна ела позднюю свою порцию ужина — она вообще ела поздно, когда утихал рабочий шум в голове.
— Аня, ну ты понимаешь, что мать реально без машины не может? — начал Дмитрий.
— Хорошо. Я понимаю, что ей тяжело без машины.
— Тогда почему нельзя помочь?
— Потому что это не мои обязательства.
— Она моя мать.
— Да. Твоя мать. Ты и помогай.
— У меня нет столько денег сейчас!
— Дмитрий, — сказала Анна спокойно, — я работаю. Из своей зарплаты плачу свою часть по дому, откладываю на Артёма. Эти деньги я собирала три года. Они не лежат без дела — они моя страховка и будущее ребёнка.
— Один раз попросили тебя о помощи! Это один раз, а не каждый месяц.
— Начинается всегда с одного раза.
Дмитрий встал, прошёлся по кухне.
— Ты прямо как чужая стала. Раньше ты бы не отказала.
— Раньше я боялась отказывать, — сказала Анна. — Это разные вещи.
— Боялась? Кого ты боялась?
— Реакции. Скандала. Того, что ты будешь смотреть вот так. — Анна кивнула на его лицо. — Вот этим взглядом.
Дмитрий замолчал на секунду.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет. Но мы можем не соглашаться на этот счёт.
Разговор завершился ничем. Дмитрий ушёл в спальню, Анна домыла посуду и легла на диване в гостиной — не из демонстрации, а просто потому что не хотела лежать рядом с человеком, который только что объяснял ей, как ей распоряжаться своими деньгами.
Неделю было тихо. Мария Ивановна не звонила — что само по себе было странно. Потом позвонила во вторник вечером, когда Анна ехала домой в метро.
— Анечка, я подумала. Может, не всю сумму, а половину? Я остальное сама найду как-то.
— Мария Ивановна, — сказала Анна в телефон, стараясь говорить тихо, потому что в вагоне было много людей, — мой ответ не изменился.
— Но почему? Что тебе стоит?
— Дело не в том, что стоит. Дело в том, что это моё решение.
— Да что за эгоизм такой, — голос Марии Ивановны изменился — стал жёстче. — Я думала, ты нормальная женщина. А ты вот как.
— До свидания, Мария Ивановна.
Анна убрала телефон и посмотрела в окно метро — там было чёрное стекло тоннеля и её собственное отражение. Усталое, но с прямой спиной.
В четверг Мария Ивановна приехала снова. Без варенья на этот раз, без гостинцев — сразу за стол, сразу к делу. Артём был в садике, Дмитрий пришёл с работы час назад и ещё не успел переодеться. Анна только что вернулась, поставила сумку в прихожей, прошла в гостиную и увидела их обоих за столом — свекровь и мужа, рядом, как будто уже обсудили что-то без неё.
— Аня, садись, — сказал Дмитрий.
Анна посмотрела на него, потом на Марию Ивановну.
— Что-то случилось?
— Ничего не случилось, — сказала Мария Ивановна. — Просто хочу поговорить по-человечески. Объясни мне, почему ты держишь деньги отдельно от мужа? Это нормально — в семье секреты?
— Это не секрет, — сказала Анна, садясь на стул напротив. — Дмитрий знает, что у меня есть накопления.
— Знает, но не имеет к ним доступа?
— Правильно.
— Это называется недоверие.
— Это называется финансовая независимость.
— Финансовая независимость! — Мария Ивановна усмехнулась. — Слова-то какие. Ты жена или бизнес-партнёр?
— Мария Ивановна, — сказала Анна ровно, — у нас с Дмитрием есть общий бюджет на дом и ребёнка. Мы оба в него вносим поровну. Остальное каждый решает сам. Это наш уговор с самого начала.
— Какой уговор? — Мария Ивановна повернулась к сыну. — Дмитрий, ты что, согласился на такое?
— Мама, ну, так сложилось, — сказал Дмитрий неуверенно.
— Так сложилось! — Мария Ивановна всплеснула руками. — Сынок, она тебя вокруг пальца обвела. Деньги при ней, а ты и не знаешь сколько.
— Знает, — сказала Анна.
— Ничего он не знает!
— Мария Ивановна, — голос Анны стал чуть тверже, — мы с вами ходим по кругу. Я уже сказала вам свой ответ. На машину денег не дам. Ни половины, ни четверти, ни всей суммы.
— Почему?! — Мария Ивановна повысила голос. — Потому что жадная? Потому что тебе не жалко пожилого человека?
— Потому что у вас есть дача, — сказала Анна.
Тишина.
— Что? — переспросила Мария Ивановна.
— У вас есть дача в Подмосковье. Шесть соток, домик. Дмитрий говорил, что вы там почти не бываете. Если нужна машина срочно — это ваш актив. Продайте, купите машину.
Мария Ивановна смотрела на Анну так, будто та сказала что-то неслыханное.
— Дача — это память. Там папин сад.
— Понимаю, — сказала Анна. — И я понимаю, что это больно. Но это ваше имущество и ваш выбор. Мои накопления — мой выбор.
— Дмитрий! — Мария Ивановна развернулась к сыну. — Ты слышишь, что она говорит? Она говорит — продавай дачу! Это нормально?!
Дмитрий сжал зубы.
— Аня, ну ты зачем про дачу? Это святое для неё.
— Я понимаю. Но тогда пусть ищет другое решение. Не у меня.
— Твоей маме срочно нужны деньги? — Анна посмотрела на мужа в упор. — А я тут причём! Пусть продаст свою дачу, а не лезет в мой кошелёк!
Дмитрий встал так резко, что стул скрипнул по полу.
— Ты что себе позволяешь?!
— Говорю правду.
— Ты оскорбляешь мать!
— Я говорю очевидное. У неё есть имущество. Пусть им распоряжается.
— Это бессердечно!
— Бессердечно — это когда год за годом человека критикуют, поучают, как ей жить, как воспитывать ребёнка, как держать деньги, — и всё это называют заботой. Вот это бессердечно, Дмитрий.
Мария Ивановна поднялась.
— Я в этом доме больше секунды не останусь. Дмитрий, собирайся, я жду внизу.
Свекровь вышла в прихожую, надела пальто. Дверь хлопнула.
Дмитрий и Анна остались вдвоём в гостиной.
— Ты понимаешь, что ты наделала? — сказал Дмитрий тихо, и в тихом этом голосе было что-то хуже крика.
— Да, — сказала Анна.
— Она неделями теперь будет переживать.
— Возможно.
— Ты так спокойно об этом?
— Нет, — сказала Анна. — Не спокойно. Просто устала притворяться, что мне нормально. Три года, Дмитрий. Три года она говорит мне, что я неправильно воспитываю Артёма, неправильно держу деньги, неправильно живу. И ты каждый раз просишь меня терпеть.
— Она пожилой человек!
— Пожилой человек, который очень точно знает, что делает.
Дмитрий смотрел на неё.
— Я не могу быть против матери.
— Я не прошу тебя быть против неё, — сказала Анна. — Я прошу тебя быть рядом со мной. Это разные вещи.
Дмитрий ничего не ответил. Взял куртку с вешалки.
— Я к ней поеду. Успокою.
— Езжай.
— Мы поговорим потом.
— Поговорим.
Дверь закрылась.
Анна осталась одна в гостиной. Прошла на кухню, налила воды. Выпила стоя, у окна. Потом достала телефон и позвонила маме, Нине Олеговне.
— Мама, ты дома?
— Дома, доча. Что случилось?
— Ничего критичного. Просто… можно мы с Артёмом приедем на выходные?
— Конечно. Прямо сейчас?
— Нет, в пятницу. Если не против.
— Да я только рада. Приезжайте. Артёмка как?
— Нормально. Спит уже.
— Ну и хорошо. Аня, ты в порядке?
— Разбираюсь, — сказала Анна.
Она провела у мамы не выходные, а две недели — сначала никто не планировал так долго, но как-то получилось. Артём освоился быстро: у бабушки Нины был большой двор, рыжий кот Фунтик и качели, которые скрипели при каждом раскачивании. Артём скрипел ими с утра до вечера и говорил, что это музыка.
Дмитрий звонил на третий день.
— Когда вернётесь?
— Не знаю, — сказала Анна.
— Что значит не знаю? Артём в садик не ходит уже.
— Садик знает. Я предупредила.
— Аня, это уже перебор. Из-за одного разговора…
— Дмитрий, — перебила Анна, — это не из-за одного разговора. Ты это прекрасно знаешь.
Пауза.
— Ты хочешь развода?
Анна посмотрела в окно — там был двор, кот Фунтик грелся на солнце, Артём строил что-то из палок в дальнем углу.
— Я хочу, чтобы меня уважали, — сказала Анна. — Если ты скажешь мне, что это возможно — я готова говорить дальше.
— Аня…
— Скажи мне прямо: ты готов в следующий раз, когда мать начнёт диктовать, как мне жить, — встать рядом со мной?
Долгая пауза.
— Она мать.
— Я слышу тебя, — сказала Анна. — Ты ответил.
Заявление она подала через месяц. Не в порыве, не после очередного скандала — спокойно, в будний день, с папкой документов. Дмитрий поначалу говорил, что не согласен, что надо подождать, что Артём пострадает. Потом пришёл на консультацию к юристу, посидел, послушал и больше про «подождать» не говорил.
Суд по опеке был неприятным. Мария Ивановна написала письмо — что Анна ненадлежащим образом воспитывает ребёнка, что скрывает доходы, что намеренно настраивает Артёма против отца. Судья прочитал письмо, отложил, спросил органы опеки. Органы опеки пришли домой к Нине Олеговне, где жила Анна с Артёмом, посмотрели, поговорили с ребёнком. Артём сказал, что ему здесь хорошо и что у него есть кот Фунтик, которого он кормит каждое утро. Инспектор записала, кивнула.
— Мальчик адаптирован, — сказала инспектор Анне. — Контактный, спокойный. Видно, что привязан к матери.
— Он хороший, — сказала Анна просто.
На заседании Дмитрий требовал совместную опеку, ссылаясь на то, что Анна уехала без согласования. Анна предъявила переписку — Дмитрий знал, где они, звонил сам, никаких препятствий к общению не создавалось. Адвокат Анны положил на стол выписки — финансовые, спокойные, аккуратные. Три года накоплений, ни одного долга, стабильная зарплата.
Суд оставил Артёма с Анной. Дмитрия обязали выплачивать алименты ежемесячно.
Мария Ивановна сидела в зале позади сына и, когда зачитали решение, что-то сказала вполголоса — Анна не расслышала, да и не старалась.
Она шла по коридору суда, и её адвокат — молодая женщина по имени Светлана — говорила что-то про сроки вступления в силу и порядок выплат. Анна кивала и думала о том, что завтра надо купить Артёму новые кроссовки — он жаловался, что старые жмут, а она всё откладывала.
Мелкие мысли. Хорошие мелкие мысли.
Квартиру Анна сняла через три месяца — двухкомнатную, в том же районе, чтобы не менять Артёму садик. Небольшую, но с отдельной детской комнатой.
Анна распаковывала коробки в тот вечер одна — Артём уже спал в своей комнате, обнявшись с плюшевым мишкой. На кухонном столе стоял чайник, пахло картоном и новой жизнью. Часть накоплений ушла на залог и первый месяц, часть — на кое-какую мебель. Но основное было цело. То, что она берегла три года, находилось на месте — не потраченное ни на чужую машину, ни на чьи-то убеждения о том, что значит быть хорошей женой.
Дмитрий забирал Артёма по воскресеньям. Приезжал, звонил в домофон, ждал внизу. Анна выводила сына, говорила — до вечера, пока. Артём уходил с отцом и возвращался к шести, иногда с мороженым, иногда с новой машинкой.
— Папа купил, — объяснял Артём.
— Хорошо, — говорила Анна.
Она не спрашивала лишнего. Не потому что ей было всё равно — а потому что научилась отделять то, за что она отвечала, от того, за что не отвечала.
Нина Олеговна как-то приехала в гости, прошлась по квартире, заглянула в детскую, где Артём обустраивал штаб, и сказала:
— Хорошо у тебя.
— Да, — согласилась Анна.
— Ты не жалеешь?
Анна задумалась по-настоящему, не для вежливости.
— О том, что ушла — нет. О том, что терпела столько лет ради сына, — немного.
— Ну, — сказала мама, — зато теперь знаешь себе цену.
— Теперь знаю, — сказала Анна.
Они пили чай на маленькой кухне. За окном шёл несильный дождь, Артём в своём штабе светил фонариком и что-то бормотал — скорее всего, разговаривал с мишкой, которого взял с собой. Анна держала кружку обеими руками и слушала этот тихий звук.
Не тишину одиночества — просто тишину. Свою.
«Переведи этот контракт — и станешь директором», — усмехнулся хозяин. Уборщица нашла пункт, который он пропустил