Родители оформили квартиру на брата. В таком случае они в мои расчёты тоже не входят

Нотариус протянула мне копию выписки из ЕГРН. Я смотрела на строчку «правообладатель» и не верила своим глазам. Там стояло имя моего брата.

Руки не дрожали. Внутри было пусто, будто кто-то выдернул пробку, и всё — чувства, надежды, обиды — вытекло разом. Я аккуратно сложила бумагу и убрала в сумку.

— Галина Сергеевна, вы в порядке? — нотариус смотрела с профессиональным участием.

— Да. Спасибо за информацию.

Я вышла на улицу и села на лавочку у фонтана. Мимо шли люди, смеялись дети, где-то играла музыка. А я сидела и думала о том, что последние двенадцать лет моей жизни только что обесценились одной бумажкой.

В свои сорок шесть я работаю старшим инженером-сметчиком в строительной компании. Зарплата шестьдесят пять тысяч — не роскошь, но на жизнь хватает. Снимаю однушку на окраине города уже девятый год. Своего жилья нет. Точнее, я была уверена, что оно появится — родительская трёшка в центре. Мама с папой всегда говорили: «Галочка, ты же знаешь, всё вам с Лёшей поровну достанется».

Лёша — мой младший брат. Ему сорок два, живёт в Краснодаре с женой и двумя детьми. Приезжает раз в год на три дня, привозит коробку конфет и бутылку коньяка. Звонит по праздникам. Денег родителям не присылал ни разу — у него же ипотека, дети, расходы.

А я здесь рядом. Каждую субботу — к маме с папой. Продукты, лекарства, поликлиники, ремонт. Когда отцу делали операцию на сердце, я две недели жила у них, готовила диетическое, меняла повязки, возила на перевязки. Когда мама сломала шейку бедра — три месяца ежедневных визитов, памперсы, уколы, массажи.

Я не жаловалась. Это же родители. Это нормально.

Вчера позвонила мамина соседка, тётя Зоя. Голос у неё был странный, будто она не знала, говорить или нет.

— Галь, ты извини, что лезу… Но я случайно услышала, как твоя мать с Лёшей по телефону разговаривала. Они квартиру на него переписали. Дарственную оформили месяц назад.

Я не поверила. Решила, что тётя Зоя что-то напутала. Она пожилая, слышит не очень.

Но проверить стоило.

Выписку из ЕГРН я заказала через госуслуги. Пришла на следующий день. Всё подтвердилось. Договор дарения от четырнадцатого марта. Даритель — Кузнецова Нина Павловна и Кузнецов Сергей Иванович. Одаряемый — Кузнецов Алексей Сергеевич.

Я перечитала три раза. Потом закрыла ноутбук и долго сидела в темноте.

Двенадцать лет. Каждая суббота. Каждый вызов скорой. Каждая бессонная ночь, когда отцу было плохо с сердцем. Каждый рубль, потраченный на их лекарства, потому что пенсии не хватало. Каждый отпуск, проведённый не на море, а в их квартире с ремонтом.

И вот результат.

Лёша получил трёшку в центре. Рыночная стоимость — около восьми миллионов. А я получила выписку из ЕГРН и понимание, что для родителей я была обслуживающим персоналом.

На следующий день я поехала к маме с папой. Как обычно — с сумками продуктов. Привычка.

Мама открыла дверь, заулыбалась:

— Галочка! Заходи, я как раз пирог испекла!

Я зашла. Поставила сумки на кухне. Отец сидел в кресле, смотрел телевизор.

— Пап, как давление?

— Нормально, дочка. Таблетки пью, как ты велела.

Я села за стол. Мама суетилась, резала пирог, ставила чайник.

— Мам, сядь. Разговор есть.

Она насторожилась. Отец убавил звук телевизора.

— Что случилось?

Я положила на стол распечатку выписки из ЕГРН.

— Объясните.

Мама побледнела. Отец кашлянул и отвёл глаза.

— Галь, ты откуда это…

— Неважно откуда. Важно — почему.

Повисла тишина. Мама теребила край фартука. Отец смотрел в пол.

— Галочка, ты пойми… — мама заговорила тихо, извиняющимся тоном. — У Лёши же дети. Двое. Им жильё нужно. А ты одна, у тебя расходов меньше…

— У меня нет своего жилья. Я девять лет снимаю квартиру.

— Ну так ты же работаешь! Накопишь ещё!

Я смотрела на мать и не узнавала её. Эта женщина, которой я меняла памперсы после операции. Которой я покупала дорогие обезболивающие на свои деньги. Которую возила на такси в больницу, потому что скорая ехала слишком долго.

— Мам, сколько раз Лёша приезжал за последний год?

— Ну… один раз. На Новый год.

— На три дня. Привёз конфеты и коньяк. Денег вам присылал?

— Галь, у него ипотека…

— У меня аренда. Каждый месяц двадцать две тысячи. Это больше, чем ипотечный платёж. И при этом в конце я не получаю ничего.

Отец поднял голову:

— Дочка, мы думали, ты поймёшь. Лёше нужнее. У него семья.

— А я, значит, не семья. Я — обслуга.

— Галя! — мама всплеснула руками. — Как ты можешь так говорить! Мы тебя любим!

— Любите. На восемь миллионов меньше, чем Лёшу.

Я встала.

— Продукты на кухне. Это последний раз.

Мама догнала меня в прихожей.

— Галочка, подожди! Ты что, обиделась? Ну прости, мы не подумали! Мы же не со зла!

Я обувалась молча.

— Галь, ну нельзя же так! Мы же родители! Ты должна понимать!

Я выпрямилась и посмотрела ей в глаза.

— Мам, я двенадцать лет понимала. Теперь моя очередь не понимать.

— Что это значит?

— Это значит, что теперь вами будет заниматься Лёша. Он же получил квартиру — пусть получит и обязанности.

— Но он в Краснодаре!

— Это его проблема. И ваша. Вы сделали выбор — живите с ним.

Мама схватила меня за руку:

— Галя, ты не можешь так! Мы же старые! Нам нужна помощь!

— Нанимайте сиделку. Восемь миллионов — это много сиделок.

— Какие восемь миллионов?! Квартира же Лёшина теперь!

— Вот именно. Квартира Лёшина. Значит, и забота о вас — Лёшина. Логично?

Я вышла и закрыла за собой дверь.

Вечером позвонил Лёша. Голос возмущённый, громкий.

— Галя, ты что творишь?! Мать в истерике! Отец давление поднял!

— Здравствуй, Лёша. Давно не слышались.

— Не юли! Что за демарш?

— Какой демарш? Я просто расставила приоритеты.

— Ты бросила родителей!

— Нет. Я передала эстафету тебе. Ты же теперь собственник квартиры. Вот и неси ответственность.

— Галя, я в Краснодаре! У меня работа, семья!

— У меня тоже работа. И жизнь. Которую я двенадцать лет тратила на родителей, пока ты строил карьеру и семью.

— Это другое!

— Чем другое? Тем, что ты мужчина? Тем, что у тебя дети? Тем, что тебе всегда было важнее?

Лёша замолчал. Потом заговорил тише:

— Галь, ну ты же понимаешь… Родители старые, им реально нужна помощь. Я не могу бросить всё и переехать.

— А я могла бросить всё и ухаживать за ними. Двенадцать лет. Бесплатно. Без благодарности. Без доли в квартире.

— Ну так ты же рядом живёшь!

— Я снимаю жильё, Лёша. Девятый год. Потому что все деньги уходили на родителей и на жизнь. Откладывать не получалось. Я думала — ладно, потом квартира будет, хоть половина. А оказалось — ничего.

— Галь, ну это же просто бумажка…

— Бумажка стоимостью восемь миллионов. Которые теперь твои. А мои двенадцать лет труда — ничего не стоят.

Он снова замолчал.

— Что ты хочешь?

— Ничего. Я уже всё решила. Родители — твоя зона ответственности. Организуй им уход. Найми сиделку. Приезжай чаще. Или забери к себе в Краснодар. Мне всё равно как — это твоё дело.

— Галя, это нереально!

— Тогда продай часть квартиры и найми персонал. Или договорись с родителями, чтобы они отменили дарственную и разделили жильё честно.

— Они не согласятся.

— Тогда справляйся сам. Всё, Лёша. Разговор окончен.

Я положила трубку.

Следующие две недели телефон разрывался. Мама, папа, Лёша, его жена Ирина, даже тётя Зоя — все пытались меня уговорить, усовестить, надавить на жалость.

Я не брала трубки. Отвечала только сообщениями: «Моё решение окончательное. Вопросы по уходу за родителями — к Алексею».

Мама писала длинные голосовые, плакала, говорила, что я её убиваю своим равнодушием. Отец прислал сухое сообщение: «Дочь, ты поступаешь неправильно».

Я не отвечала.

На третью неделю позвонила Ирина, Лёшина жена.

— Галина, давай поговорим как взрослые люди.

— Давай.

— Ты понимаешь, что ставишь нас в невозможное положение?

— Я ставлю вас в то положение, в котором вы должны были быть с самого начала.

— Мы не можем переехать! У нас здесь всё — работа, школа, друзья!

— Я понимаю. Значит, нанимайте сиделку.

— Это дорого!

— Продайте квартиру. Или часть.

— Лёша не хочет.

— Тогда пусть Лёша сам ухаживает. Прилетает каждые выходные. Берёт отпуск за свой счёт. Как я делала двенадцать лет.

Ирина помолчала.

— Ты жестокая.

— Нет. Я справедливая. Лёша получил актив — пусть несёт обязательства. Это называется баланс.

— А если родители… если им станет плохо?

— Звоните в скорую. Нанимайте сиделку. Решайте вопросы. Я больше не участвую.

Я отключилась.

Через месяц Лёша прилетел. Я узнала об этом от тёти Зои — она позвонила, чтобы рассказать, что «Лёшенька приехал, такой замученный, бедный».

— Тёть Зой, мне неинтересно.

— Галь, ну как же так? Это же твой брат!

— Брат, который получил квартиру за мой счёт. Пусть теперь отрабатывает.

— Но он же не виноват! Это родители решили!

— Он не отказался. Значит, согласился. Значит, принял условия. Вместе с обязанностями.

Тётя Зоя вздохнула:

— Ой, Галя, жёсткая ты стала…

— Не жёсткая. Честная.

Прошло три месяца. Я впервые за много лет провела отпуск на море. Две недели в Сочи, в нормальном отеле, с завтраками и бассейном. Деньги, которые раньше уходили на родительские лекарства и продукты, теперь оставались у меня.

Я сидела на балконе с бокалом вина и смотрела на закат. Телефон лежал рядом — молчал. Я отключила уведомления от родственников ещё два месяца назад.

Странное чувство. Не радость. Не злорадство. Скорее — пустота, которая постепенно заполнялась чем-то новым. Спокойствием, может быть. Или свободой.

Двенадцать лет я жила чужой жизнью. Решала чужие проблемы. Отдавала своё время, деньги, силы — и думала, что это нормально. Что так и должно быть. Что родители это оценят.

Они оценили. На ноль рублей.

В сентябре мне написал Лёша. Коротко, без эмоций.

«Галя. Родители согласились переделать дарственную. Половина квартиры — тебе, половина — мне. Готовы подписать у нотариуса. Ты вернёшься?»

Я читала это сообщение и думала.

Четыре миллиона. Половина квартиры. То, что мне причиталось с самого начала.

Но вернуться — значит снова войти в эту систему. Снова стать «Галочкой, которая рядом». Снова субботы, лекарства, врачи, бессонные ночи.

Я набрала ответ:

«Лёша. Спасибо за предложение. Но я не вернусь. Квартира мне больше не нужна. Я сняла жильё подешевле, откладываю на свою собственную однушку. Через три года накоплю на первый взнос. Это будет моё. Заработанное. Не подаренное. Родителям передай: я их простила. Но помогать не буду. Это ваша семья — вы и справляйтесь.»

Отправила.

Через минуту пришёл ответ:

«Ты серьёзно?»

«Совершенно.»

Вечером я сидела на кухне своей маленькой съёмной квартиры. Пятнадцать тысяч в месяц вместо двадцати двух — сэкономила на переезде в район попроще. За окном шумела улица, соседи сверху смотрели телевизор.

Я думала о родителях. О том, как мама кормила меня с ложечки, когда я болела в детстве. Как папа учил меня кататься на велосипеде. Как они гордились мной на выпускном.

И о том, как они подписали дарственную на Лёшу. Не сказав мне ни слова. Даже не посоветовавшись.

Можно было обидеться. Можно было плакать. Можно было простить и вернуться — «ведь они же родители, они же старые, им же нужна помощь».

Но я выбрала другое.

Я выбрала себя.

Впервые за сорок шесть лет — себя.

Родители сделали выбор. Они решили, что Лёша важнее. Что его дети важнее моей жизни. Что его потребности весят больше моего труда.

Ну что ж. Выбор имеет последствия.

Теперь они живут с последствиями. А я — живу своей жизнью.

И знаете что? Мне хорошо. Впервые за много лет — по-настоящему хорошо.

Не потому что я отомстила. Не потому что они страдают.

А потому что я наконец-то поняла: я не обязана платить за чужую любовь своей жизнью.

Квартира досталась брату. Ну и пусть. У меня будет своя. Маленькая, скромная — но моя. Честно заработанная. Без условий и манипуляций.