Стук судейского молотка звонко ударил по барабанным перепонкам. В душном зале, пропахшем старым лаком для паркета и влажной шерстью верхней одежды, стало невыносимо жарко.
— Назначить наказание в виде восьми лет лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима, — монотонно, проглатывая окончания слов, пробубнил судья. Он смахнул со стола пылинку и закрыл пухлую серую папку.
Гул голосов на задних рядах резко стих. Восемь лет. За фальсификацию финансовых отчетов нашей семейной логистической компании, в которых я ни разу в жизни не ставила свою подпись. Я судорожно вцепилась влажными пальцами в облупившуюся краску металлических прутьев заграждения. Края железа неприятно холодили кожу, но это хотя бы немного отрезвляло.
Я искала в зале хоть одно сочувствующее лицо, но редкие зрители — в основном зеваки и пара мелких кредиторов — поспешно прятали взгляды. Лишь один человек смотрел на меня в упор.
Денис, мой законный супруг, с которым мы делили один дом и одни планы на будущее долгих шесть лет, стоял в первом ряду. На нем был тот самый графитовый пиджак, который я сама забирала из химчистки пару недель назад. Он не выглядел расстроенным. Он перекатывался с пятки на носок, и его лицо буквально лоснилось от самодовольства.
А рядом, крепко держа его под руку, переминалась с ноги на ногу Илона — его бывшая секретарша. Ее приторные духи с удушливыми нотами ванили пробивались даже сквозь толстое стекло моей клетки, перебивая тяжелый казенный запах.
Конвоир позади меня звякнул связкой ключей, подбирая нужный. Денис неторопливо подошел вплотную к ограждению, засунув одну руку в карман брюк.
— Не скучай, Лера, — процедил он сквозь зубы. Его губы растянулись в широкой, издевательской усмешке. — Ты свою функцию выполнила. Отдыхай за решеткой, а мы с молодой женой потратим твои миллионы. Мне пора жить так, как я заслужил.
Илона звонко, с легким присвистом рассмеялась, поправляя пушистый воротник светлого полупальто.
— Деня, пошли скорее, — капризно потянула она его за рукав. — У нас столик заказан на набережной, я от голода уже на ногах едва держусь. Тут дышать нечем.
Денис развернулся на каблуках дорогих туфель и направился к выходу, ни разу не оглянувшись. Меня подтолкнули к выходу.
Коридор, ведущий к служебному выходу во внутренний двор, освещался тусклыми желтоватыми лампами. Стены, выкрашенные грязно-зеленой масляной краской до половины, были сплошь покрыты мелкими царапинами. Руки за спиной уже затекли от тугих браслетов. Рядом тяжело шагали двое. Молодой парень в форме непрерывно набирал сообщения в телефоне, изредка поглядывая под ноги, а второй конвоир, пожилой тучный мужчина с глубокими складками у рта, громко сопел. На его потертом бейдже значилось: «Степан». Его форменные ботинки были стоптаны на один бок, а на воротнике рубашки виднелось желтое пятно.
Перед самым выходом на улицу, где гулял ледяной сквозняк, я резко подвернула ногу на щербатой плитке. Колени подогнулись, и я с тихим вскриком навалилась прямо на Степана.
— Эй, поаккуратнее там! — рявкнул молодой, едва оторвавшись от экрана смартфона.
Степан подхватил меня под локоть, удержав от падения на грязный бетон. В этот момент мое лицо оказалось в сантиметре от его колючей щеки. От него пахло дешевым табаком, старой курткой и простым мылом.
— Умоляю, — едва слышно, одними губами прошептала я. Мои пальцы, спрятанные за спиной, разжались. В грубую, мозолистую ладонь старика скользнул туго свернутый клочок бумаги. В него была завернута крупная купюра — все, что я умудрилась спрятать под плотной стелькой сапога перед обыском. — Позвоните по этому номеру. Скажите Григорию Шаповалову, что его дочь подставили. Этот звонок закроет вашу ипотеку, я клянусь.
Степан замер, разглядывая смятую бумажку с фамилией Шаповалов. Его мутные глаза испуганно метнулись к напарнику, потом обратно на меня. Он крепче сжал мою руку, рывком помогая выпрямиться, и тихо сказал: «Завтра ваш муж потеряет всё». После чего неуловимым движением сунул кулак в карман широких форменных брюк.
— Шевели ногами, осужденная, — басом прикрикнул он, явно рисуясь перед молодым. — Машина стынет.
Железная дверь автозака с противным лязгом закрылась. Я осталась в полумраке тесной одиночной камеры внутри фургона, прижимаясь горячим лбом к ледяной обшивке. Машина тронулась, жестко подпрыгивая на неровностях асфальта.
Прошло около получаса. Внезапно мотор чихнул и заглох. Я услышала, как скрипнула дверь кабины — водитель вышел. Сквозь крошечную щель в вентиляционной решетке доносился отдаленный шум машин.
Где-то там, на обледенелой улице возле автозаправки, Степан топтался у уличного терминала оплаты, прячась от ледяного ветра. Его пальцы, огрубевшие от работы на даче, тряслись, когда он разворачивал влажную бумажку. Он бросил взгляд на водителя, который покупал кофе в бумажном стаканчике, и набрал номер со своего старого телефона.
Гудки шли долго. Наконец, раздался щелчок.
— Слушаю, — прозвучал в трубке низкий, скрипучий голос. От него веяло такой тяжелой уверенностью, что Степан невольно выпрямил сутулую спину.
— Григорий… извините, по батюшке не знаю. Тут просили передать. Валерия говорит, она ваша дочь. Говорит, что ее подставили крепко.
На том конце провода стало совсем тихо. Слышалось только мерное дыхание.
— Где она сейчас? — голос стал тише, но прозвучал так, что у конвоира вспотели ладони.
— В автозаке. Везем на пересылку. Сейчас мост будем проезжать через промзону, возле старого завода.
— Жди там, — коротко ответили на том конце. Связь оборвалась.
Автозак медленно вырулил на широкий эстакадный мост. Снег валил крупными влажными хлопьями, залепляя лобовое стекло. Внезапно машину жестко тряхнуло. Раздался визг тормозов, произошел несчастный случай на дороге, и меня швырнуло на противоположную стену клетки. Я задела плечом металл. Снаружи раздались злые мужские крики.
Задняя дверь будки распахнулась. Внутрь ворвался морозный ветер, пахнущий выхлопными газами. Дорогу автозаку перегородили три огромных черных внедорожника. Вокруг топтались крепкие мужчины в одинаковых темных куртках. Из центральной машины неспешно, опираясь на массивную трость с серебряной ручкой, вышел человек. Ему было далеко за шестьдесят, седые волосы аккуратно зачесаны назад.
Григорий Шаповалов. Владелец крупнейшего строительного и логистического картеля в области. Человек, чье имя местные чиновники предпочитали вслух не произносить. И мой биологический отец. Мать рассказала мне правду о нем всего пару лет назад, но мы виделись лишь однажды — сухо, напряженно, без объятий и лишних слов.
Начальник конвоя, молодой лейтенант, выскочил из кабины, расстегивая кобуру, но тут же попятился, узнав гостя. Шаповалов даже не взглянул на него. Он молча протянул лейтенанту тонкую синюю папку.
— Юрисдикция изменена, — произнес Григорий тоном, не терпящим возражений. — Теперь она под домашним арестом на время доследования. Под мою личную ответственность.
Лейтенант посмотрел на свежую синюю печать прокуратуры, сглотнул вязкую слюну и нервно застегнул кобуру обратно.
С меня сняли наручники. Растирая красные следы на запястьях, я пересекла заснеженную дорогу и села в теплый салон внедорожника, пахнущий дорогой матовой кожей и легким табаком. Шаповалов опустился на сиденье рядом, тяжело опираясь на трость.
— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как меня наконец немного отпускает. — Я знала, что ты не проигнорируешь это.
Шаповалов медленно повернул голову. В его блеклых серых глазах не было ни капли родительской нежности. Только холодный, машинный расчет.
— Не придумывай лишнего, Лера. Я вытащил тебя не из сентиментальности. — Он достал из внутреннего кармана кашемирового пальто футляр с очками. — Твой благоверный думает, что обчистил счета вашей маленькой конторы. Он уверен, что гениально вывел деньги и подставил жену-дуру. Но этот мальчик ошибся дверью. Те огромные суммы, которые он перекинул на офшоры — это был мой теневой транзитный фонд. Вы через свою фирму прогоняли мои деньги по субподряду.
Мне стало совсем хреново. Денис забрал деньги не у государства и не у наших мелких заказчиков. Он залез в карман к самому опасному человеку в регионе.
— Он бросил мне вызов, сам того не понимая, — продолжил Шаповалов, глядя в окно на проносящиеся мимо бетонные заборы. — И ты мне сейчас нужна. Ты знаешь его схемы. Мы едем готовить ответный ход.
Через час в безопасном офисе Шаповалова на верхнем этаже бизнес-центра я сидела в глубоком кресле, переодетая в строгий черный брючный костюм, который быстро организовали его помощники.
— Мне нужно забрать сына, Матвея. Ему всего четыре. Денис мог оставить его с кем угодно, — твердо сказала я, глядя на отца.
— Твой сын под присмотром моих людей. А мы сейчас едем в ресторан. Денис забронировал там отдельный зал, празднует свой триумф с новыми компаньонами. Пора испортить ему аппетит, — сухо ответил Григорий, поднимаясь с кресла.
В ресторане играл приглушенный джаз, пахло жареным мясом и дорогим парфюмом. Денис стоял во главе длинного стола, заставленного закусками, держа в руке бокал. Илона висла на его плече, что-то шепча ему на ухо. Когда мы с Шаповаловым и тремя охранниками вошли в зал, саксофонист на сцене сбился с ноты и замолчал.
Денис увидел меня. Хрустальный бокал выскользнул из его пальцев и разбился вдребезги о паркет. Желтоватая пена залила его начищенные туфли.
— Добрый вечер, — мой голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. Я медленно подошла к столу, отодвигая ногой осколки. — Извините за опоздание. Пробки.
— Ты… тебя же замели! — прохрипел Денис, пятясь назад и едва не опрокинув тяжелый стул. Лицо его пошло красными пятнами.
— Бумажная волокита, милый. Я смотрю, ты уже празднуешь? Только вот твоим новым инвесторам, наверное, будет интересно узнать, что все счета, на которые ты перевел средства, заблокированы службой безопасности банка сорок минут назад. А офис, который ты заложил под свой новый проект, опечатан.
Лица компаньонов Дениса вытянулись. Один из них, тучный мужчина в дорогом пиджаке, брезгливо бросил тканевую салфетку в тарелку, тяжело поднялся и быстрым шагом направился к гардеробу. За ним молча потянулись остальные.
Илона перестала улыбаться. Она отступила от Дениса на шаг, оглядывая его так, словно видела впервые.
— Подожди… То есть у тебя ничего нет? Карты заблокированы? — ее голос сорвался на визг.
— Илоночка, это временная блокировка, я все решу, юристы уже работают! — взмолился Денис, пытаясь ухватить ее за руку.
Она брезгливо выдернула запястье, едва не порвав тонкую ткань блузки.
— Знаешь, решай сам. Я не для того с тобой связалась, чтобы сухари сушить. У меня завтра рейс в теплые края, и спонсировать неудачника я не собираюсь, — процедила она, развернулась и пошла к выходу, громко и раздраженно стуча каблуками.
Денис остался стоять в центре зала, жалкий, растерянный и всеми покинутый. Я не стала досматривать это представление. Мне нужно было ехать к себе домой, за вещами сына.
Знакомая входная дверь на четвертом этаже поддалась не сразу. Кто-то сменил личинку замка, но у охраны Шаповалова были свои методы — пара секунд работы отмычкой, и мы внутри. Когда я вошла в прихожую, то замерла. Везде стояли картонные коробки, перевязанные скотчем.
Из кухни вышла моя мать, Тамара. На ней были новые золотые серьги-кольца, которые она давно выпрашивала на юбилей, но у нас вечно не хватало свободных денег из-за расширения бизнеса.
— Мама? Что ты здесь делаешь? Где Матвей? — опешила я, делая неуверенный шаг вперед.
Тамара дернулась, выронив рулон упаковочной пленки. Она поправила волосы, отводя взгляд в сторону окна. От нее пахло моим любимым парфюмом, флакон которого всегда стоял на моем туалетном столике.
— Матвей у соседки. А я собираю вещи, — спокойно, без тени эмоций ответила мать, наклоняясь за пленкой. — Денис переписал эту квартиру на меня. Давно пора было расширяться.
— Он же подставил меня! Он отправил меня под суд! Он забрал деньги! — мой голос сорвался на крик. Эхо заметалось по пустой прихожей.
— Я знаю, Лера, — ровным, почти скучающим тоном произнесла Тамара. Она взяла с полки салатницу и принялась аккуратно заворачивать ее. — Я сама подтвердила его юристам твои финансовые дела. Денис предложил мне выгодное соглашение. Документы на хорошую жилплощадь и ежемесячное содержание до конца дней.
Я смотрела на женщину, которая меня родила, и не узнавала ее.
— За что? — только и смогла выдавить я.
— Ты молодая, отсидела бы пяток лет по УДО, вышла бы. А мне пожить для себя охота, — она раздраженно цокнула языком. — Всю жизнь копейки считала от зарплаты до зарплаты. Денис оказался умнее.
Мне стало совсем хреново. Меня предали не просто ради выгоды. Родная мать продала меня ради квадратных метров и комфортной старости. Я молча развернулась, вышла в пропахший хлоркой подъезд и спустилась к машине. Забрав сына, я приехала в охраняемый загородный дом Шаповалова.
Поздно ночью, сидя в темном кабинете Григория, я пила крепкий чай и листала документы, которые безопасники изъяли из офисного сейфа Дениса. Там были выписки, старые договоры, какие-то чеки. И вдруг — плотная пластиковая папка из частной медицинской клиники.
Я всмотрелась в результаты анализов Дениса, датированные годом до моей беременности. Вторая отрицательная. Я нахмурилась. У меня — первая положительная. У Матвея — третья. Я сглотнула. Биологически это совершенно невозможно при таких вводных.
Пальцы задрожали, когда я перевернула жесткую бумажную страницу. Заключение специалиста: «Неизлечимая болезнь. Процедуры нецелесообразны». Денис знал об этом до того, как мы начали планировать ребенка. А следом лежал договор с клиникой репродукции на проведение планового ЭКО с использованием донорского материала.
Вспомнился тот год. Мы долго не могли зачать. Денис настоял на конкретной частной клинике, где старшей медсестрой работала старая знакомая моей матери. Мне назначали сильные медикаменты, я прошла через несколько изнурительных процедур. Денис уверял, что сдавал свой биоматериал. Но в договоре стояла моя подпись, дающая согласие на использование анонимного донора.
Я присмотрелась к бумаге, поднеся ее ближе к настольной лампе. Подпись была грубой подделкой. Буквы завалены влево, с характерным росчерком на конце — так всегда писала моя мать, Тамара.
Они провернули это вместе. Денис понимал, что физически не может иметь детей. Но ему нужен был законный наследник. Ребенок, которого в будущем можно было бы выдать за родного внука богатого Григория Шаповалова и выкачивать из него ресурсы. А мать помогла ему оформить все втайне от меня, подделав согласие. Я выносила и родила ребенка, будучи абсолютно уверенной, что это наш общий сын, пока они за моей спиной строили свой циничный план.
На следующий вечер Денис, поняв, что все его электронные счета заморожены, сорвался в депозитарий частного банка на окраине города. Там, в ячейке, оформленной на подставное лицо, он хранил обналиченные средства — свою подушку безопасности.
Когда он вбежал в хранилище, тяжело дыша и озираясь по сторонам, я уже ждала его там. Я сидела на кожаном диванчике для клиентов. Рядом стояли два крепких безопасника Шаповалова.
Денис замер. Его взгляд метнулся к открытой металлической ячейке под номером 412. Она была абсолютно пуста.
— Ищешь свои пенсионные накопления? — спокойно спросила я, закидывая ногу на ногу. — Можешь не стараться. Банк принадлежит холдингу Шаповалова. Средства вернулись законному владельцу еще вчера вечером.
Денис обмяк, словно из него вытащили позвоночник. Он не удержался на ногах и тяжело опустился на кафельный пол, обхватив голову руками.
— Лера… умоляю, — заскулил он, не поднимая глаз. — Меня же ликвидируют. Я назанимал у серьезных людей под этот проект. Дай мне хоть часть, я уеду, вы меня больше не увидите…
— Ты украл моего ребенка, — тихо, чеканя каждое слово, произнесла я. — Ты украл мою жизнь. А теперь собирай вещи. За тобой приехали.
В коридоре послышались тяжелые шаги оперативной группы, которую вызвали безопасники.
Прошло три месяца. Снег давно растаял, уступив место весенней слякоти.
В зале суда было тихо. Судья зачитывал приговор: пятнадцать лет строгого режима за хищение в особо крупных размерах и подделку документов. Денис стоял в стеклянной клетке, низко опустив голову. Он сильно похудел, кожа приобрела землистый оттенок, а дорогой пиджак висел на нем как на вешалке.
Когда конвой повел его по длинному коридору цокольного этажа, я преградила им путь. Денис поднял на меня мутный, потухший взгляд.
— Лера… — его голос был слабым, скрипучим. — У меня огромные долги на воле. Меня там просто ликвидируют за эти деньги в первый же месяц. Умоляю, поговори с отцом. Пусть меня переведут в одиночку.
Я подошла к нему вплотную, глядя прямо в воспаленные глаза.
— Тебя никто не тронет, Денис.
На его изможденном лице мелькнула слабая, жалкая надежда.
— Ты… ты поможешь мне?
— Я выкупила твой долг у твоих кредиторов, — мой голос был ровным и спокойным. — Теперь ты должен лично мне. Ты будешь жить все эти пятнадцать лет. Будешь работать в швейном цеху колонии от рассвета до заката, мыть полы в бараке и каждый месяц переводить мне свою копеечную зарплату до последней копейки. Если перестанешь работать — защита спадет. Ты будешь отрабатывать то, что сделал со мной и с Матвеем.
Надежда в его глазах погасла, сменившись глухим, беспросветным отчаянием. Он понял, что я не подарила ему прощение. Я обеспечила ему суровые условия, от которых нельзя сбежать даже во сне.
Конвоиры дернули его за руки и потащили к тяжелой железной двери.
Тамару, мою бывшую мать, суд признал соучастницей. Учитывая возраст, ей дали условный срок, но обязали выплатить огромный штраф государству. Оставшись без подаренной квартиры, сделку по которой признали ничтожной, она сняла крошечную комнату на окраине. Теперь женщина, мечтавшая о красивой старости, работает уборщицей в круглосуточном супермаркете, чтобы отдавать долг приставам.
Я вышла на высокое каменное крыльцо здания суда. Свежий весенний ветер приятно холодил разгоряченные щеки. У кованых ворот меня ждал тонированный внедорожник. На заднем сиденье Матвей увлеченно собирал новую машинку из конструктора, а рядом Григорий просматривал рабочие графики на планшете.
Я спустилась по ступенькам, открыла тяжелую дверцу и села в машину, где пахло теплом и дорогой кожей. Впереди была долгая жизнь. Сложная, со своими правилами, но абсолютно чистая. Жизнь, в которой больше не было места предателям, но нашлось место для тех, кто готов защищать своих.
***»В коллективе важны правила. А ваш сын приносит неблагополучие», — сказала учительница матери.
Мальчик стоял за дверью класса с портфелем в руках. «Марина Павловна велела постоять. Я шумел». Мать записывала всё: фразы, даты, замечания. Три месяца. На родительском собрании она открыла блокнот. И тут в класс вошёл мужчина в форме. На плечах — звёзды.
Бабушкино кольцо выглядит дорого. Я отнесу его в ломбард, мне нужны деньги на спа-процедуры, — cвекровь бессовестно перебирала мои украшения