— Ты же понимаешь, Наташа, тебе одной трешка не нужна, а у нас с Кариной будет малыш, — буднично сказал муж, намазывая икру на бутерброд.
— Ей нужен простор. Гнездование, сама знаешь.
Я смотрела, как нож в его руке размазывает красные икринки по маслу. Спокойно так. Словно он не перечеркивает нашу двадцать пятую годовщину, а обсуждает покупку нового холодильника.
— Погоди, Петя. — Я отложила вилку. Звон серебра о фарфор прозвучал слишком громко в тишине столовой.
— Ты сейчас предлагаешь мне съехать из моей квартиры, потому что твоя… подруга в положении?
— Не подруга, а будущая жена. И не съехать, а перераспределить ресурсы. — Он откусил бутерброд, и я заметила крошку хлеба у него в уголке губ. Раньше я бы потянулась убрать. Сейчас мне стало неприятно.
— Мы же цивилизованные люди. Зачем тебе сто квадратных метров? Эхо слушать?
За окном моросил дождь, смывая, казалось, все двадцать пять лет нашего брака. Петру пятьдесят пять. Он подтянут, пахнет дорогим парфюмом — моим подарком, и полностью уверен в своем праве на счастье за мой счет.
Карине, кажется, двадцать пять. Ровесница нашего сына.
— И куда же я, по-твоему, должна «перераспределиться»? — Голос не дрогнул. Годы работы с финансами научили держать лицо, даже когда внутри всё обрывается.
— Ну как куда? — Он искренне удивился.
— На дачу. Дом зимний, печка есть. Воздух свежий, лес рядом. Для здоровья полезно. А квартиру перепишем на меня. Дарственной. Чтобы без налогов и волокиты.
Наглость — это не когда лезут без очереди
Наглость — это когда человек, с которым ты строила быт четверть века, смотрит на тебя ясными глазами и предлагает стать бездомной с пропиской в садовом товариществе.
Но Петр не унимался. Он, видимо, решил ковать железо, пока я молчу.
— И, Наташ, еще момент. «Тойоту» я тоже оставлю себе.
— Что? — Я даже усмехнулась.
— А машину-то почему? У Карины нет прав?
— Права есть. Машины нет. А нам коляску возить, в поликлинику мотаться… Ты же понимаешь, в твой кроссовер всё влезет, а мой седан — непрактично. Тебе зачем такая махина? До станции на автобусе, там на электричке — и ты в центре. Пенсионерам, кстати, скидки на проезд.
Я смотрела на него и пыталась найти следы того парня, которого любила. Того, кто носил меня на руках, когда родился наш Мишка. Того, кто сидел у моей кровати ночами, когда я лежала пластом.
Этого человека больше не было. На его месте сидел чужой, расчетливый мужчина, который очень боялся показаться бедным перед новой пассией.
— Давай, подытожим, — сухо сказала я.
— Ты хочешь квартиру. Ты хочешь мою машину. А мне предлагаешь уехать за сто километров в дом, где крыша течет, и ездить на электричке?
— Крышу я починю! — великодушно махнул рукой он.
— В качестве отступных. Ну не будь мелочной, Наташа. У нас ребенок будет. Новая жизнь. Неужели ты хочешь, чтобы твой, можно сказать, внук рос в тесноте?
Ценник свободы
Вечером я сидела на кухне одна. Петр уехал к «ней», оставив на столе список документов для нотариуса. Он был уверен в победе. Он знал, что я не люблю скандалы.
Я взяла калькулятор. Привычка считать всегда спасала меня от лишних эмоций.
Если не соглашаться — это грязь. Раздел вилок и ложек. Квартира куплена в браке — пополам. Машина — пополам. Дача — пополам. Это года два жизни. Нервы. Встречи с ним в казенных коридорах. Видеть его самодовольное лицо, слушать про то, какая я была плохая хозяйка.
Я открыла приложение банка. Там лежала моя «подушка безопасности». Деньги, о которых Петр не знал. Наследство от бабушки плюс премии за последние пять лет. Я копила на домик у моря, но, видимо, море отменяется.
Этих денег хватит, чтобы привести дачу в порядок. Хватит, чтобы купить себе небольшую машину. Хватит, чтобы жить и не зависеть от его подачек.
В груди поднялась горячая волна. Не обида. Гордость.
Я могу позволить себе этот жест. Я могу оставить ему эти ключи и больше никогда не видеть его ухмылку.
Моя свобода стоит дорого. Очень дорого: трехкомнатная квартира в центре и почти новый кроссовер. Но если я начну торговаться, я завязну в этом болоте еще на годы. А я хочу дышать. Прямо сейчас.
«Ты не в себе!»
— Ты что творишь? — кричала в трубку Ленка, моя лучшая подруга.
— Наташка, очнись! Какая дарственная? Пусть делит по закону! Пусть по миру пойдет! Наймем юриста, выселим его! Это же совместно нажитое! Ты что, святая?
— Я не святая, Лен. — Я перекладывала вещи в коробки.
— Я просто брезгливая.
— Чего?!
— Мне противно. Понимаешь? Противно с ним бодаться. Доказывать, что я тоже человек. Он хочет всё? Пусть забирает. Я не хочу тратить ни секунды своей оставшейся жизни на разборки с пустым местом.
— Ты пожалеешь, — пророчила Ленка, затихая.
— Останешься ни с чем, а эта фифа будет на твоей кухне хозяйничать.
— Пусть хозяйничает. Кухню, кстати, давно пора менять, там дверцы скрипят. Вот пусть Карина и чинит.
Я знала, что знакомые меня осудят. В их глазах я выглядела слабой особой, которую обвели вокруг пальца. Но они не понимали одного: выходя из этой квартиры, я не теряла. Я сбрасывала балласт.
Сделка
В кабинете нотариуса пахло дорогой бумагой и пылью. Петр сидел на краешке стула, нервно крутя в руках ручку. Он всё еще ждал подвоха. Не верил, что я вот так просто подпишу бумаги.
— Наталья Сергеевна, вы осознаете последствия? — строго спросила нотариус, женщина с высокой прической.
— Это договор дарения доли. Обратно не отыграть.
— Осознаю, — твердо сказала я.
Я видела, как Петр выдохнул. Его плечи опустились. В глазах мелькнуло торжество: «Прокатило!». Он уже мысленно расставлял детскую мебель в моей спальне.
Я поставила размашистую подпись. Один росчерк пера — и двадцать пять лет брака стали просто историей.
— Вот ключи от квартиры. — Я положила связку на полированный стол.
— И от машины. Документы в бардачке.
— Наташ, ну ты это… спасибо, — бормотал он, сгребая ключи влажной ладонью.
— Ты настоящий друг. Я знал, что ты поймешь. Мы с Кариной…
— Мне всё равно, Петя. — Я перебила его, глядя прямо в переносицу.
— Вещи я забрала. Больше меня не беспокой.
Я вышла на улицу. Осенний ветер ударил в лицо, холодный и резкий. У меня не было квартиры. У меня не было машины. Я стояла на тротуаре с одной спортивной сумкой, где лежали документы и ноутбук.
Такси до вокзала уже ждало.
Я села на заднее сиденье и улыбнулась. Я купила самую дорогую вещь в мире. Я купила себя обратно.
Год тишины
Прошёл год.
Дача, которую Пётр презрительно называл «сараем для лопат», теперь сияла свежей сосной, кофе и спокойствием.
Деньги из «подушки безопасности» ушли не на юристов, а на утепление холодных стен, новую скважину и камин. Тот самый, о котором я мечтала десять лет, но муж всегда отмахивался: «Баловство, только грязь разводить».
Я сидела в кресле, укрыв ноги пледом, и смотрела на огонь. За окном выл февральский ветер, а здесь было тихо. Никто не бубнил про невыключенный свет, не требовал рубашек к утру, не вздыхал демонстративно, намекая на мое несовершенство.
Во дворе зашуршали шины. Приехал Мишка, наш сын. Он теперь заглядывал часто. С тех пор как я перестала быть «удобной женой» и стала просто спокойной матерью, нам стало о чём говорить.
Сын вошёл, отряхивая снег с капюшона, и я сразу заметила: мнётся. Глаза прячет.
— Мам, тут такое дело… — начал он, принимая от меня чашку чая.
— Отец звонил. Денег просил.
Я даже не удивилась. Только бровь приподняла.
— У него же трёхкомнатная квартира в центре и две машины. Зачем ему мои копейки?
— Машину твою он продал еще весной. — Мишка вздохнул и сел на край дивана.
— Карина захотела на море. Сказала, ей нужен морской воздух для ребенка. А потом ремонт затеяли, «под детскую». Кредитов набрал, мам. А сейчас с работой у него туго, возраст всё-таки, немолодых поджимают…
Я слушала и чувствовала странную легкость. Ни злорадства, ни жалости. Просто сухая статистика.
— А как же «новая жизнь»? — спросила я, подливая сыну кипятка.
— Да какая там жизнь. — Сын махнул рукой.
— Карина требует внимания с утра до ночи. Ребенок плачет, колики. Она устает, просит няню, просит доставку еды из ресторанов. А отец… Он, мам, сдал сильно. Выглядит как дед. Вчера жаловался, что давление скачет, а дома даже прилечь негде: везде игрушки, шум, тёща ещё приехала помогать… В общем, сама понимаешь.
Мишка помолчал и добавил тихо:
— Он спрашивал, можно ли ему на дачу приехать. Просто отоспаться. На выходные. Говорит, помнит, как тут тихо.
Я посмотрела на языки пламени в камине. Вспомнила, как год назад он выгонял меня сюда, уверенный, что отправляет в ссылку.
— Нет, — сказала я ровно.
— Нельзя.
— Мам, ну он же отец…
— У него есть квартира, Миша. Сто квадратных метров. Пусть там и спит. Это его выбор.
Встреча победителей
Мы столкнулись случайно через месяц, в марте. Я приехала в город к стоматологу и увидела его прямо у входа в клинику.
Если бы он не окликнул меня, я бы прошла мимо.
Передо мной стоял ссутулившийся, потухший человек. Дорогое пальто, которое я выбирала ему три года назад, висело мешком, на лацкане пятно.
Под глазами залегли темные тени. Той лощёности, того самодовольства, с которым он мазал икру на бутерброд, не осталось и в помине.
— Наташа? — Он смотрел на меня, как смотрят на чудо.
— Ты… ты прекрасно выглядишь.
— Спасибо. — Я чуть крепче перехватила сумочку.
— Ты тоже… изменился.
— Да уж. — Он криво усмехнулся.
— Жизнь, знаешь ли… бьёт ключом. Разводным. По голове.
Он переминался с ноги на ногу, явно не желая заканчивать разговор. Ему хотелось участия. Того самого привычного, уютного тепла, которым я его грела двадцать пять лет и которое он так легко променял на «молодое».
— Наташ, — голос его стал заискивающим.
— Слушай, может, посидим где-нибудь? Тут рядом кафешка. Просто кофе попьем. Я так устал от этого шума… Дома подземелье. Карина кричит, тёща командует. Я там как банкомат, у которого кончились купюры. Мне бы просто… помолчать с умным человеком.
В его взгляде читалась надежда. Он думал, что я всё та же удобная Наташа. Что сейчас я растаю, пожалею, приглашу к себе, накормлю. Ведь мы же «родные люди».
Я посмотрела на часы.
— Извини, Петя. Не могу. У меня электричка через сорок минут.
— Электричка? — Он скривился.
— Ну вот видишь, до чего я тебя довёл. Ездишь с дачниками. Давай я хоть такси тебе вызову?
— Не надо. — Я улыбнулась. Светло и искренне.
— Мне нравится электричка. Там я читаю книги. И никто не требует уступить ему моё место, потому что оно ему «нужнее».
— Наташа, не будь жестокой. — Он сделал шаг ко мне, пытаясь взять за локоть.
— Я ошибся. Я глупец, признаю. Но мы же не чужие. Неужели тебе меня совсем не жалко?
Я мягко, но решительно отстранилась.
— Знаешь, Петя, когда ты год назад забирал у меня ключи, ты сказал, что каждому своё. Ты хотел молодость и драйв — ты их получил. А я хотела покой. Я заплатила за него квартирой и машиной. Это была очень дорогая сделка, но я не жалею ни об одном отданном рубле.
— И что, даже чашку кофе не выпьешь со старым другом? — В его голосе прорезалась знакомая обиженная интонация капризного мальчика.
— У меня нет друзей, которые пытаются оставить меня на улице, — отрезала я.
— Прощай, Петя. Иди домой. Тебя там ждут. Ты же сам этого хотел.
Я развернулась и пошла к метро. Спиной я чувствовала его тяжелый, завистливый взгляд. Он стоял на ветру, владелец элитной недвижимости и молодой жены, и был, наверное, самым несчастным человеком на этой улице.
А я шла легко, вдыхая запах весенней капели. У меня не было ни трешки в центре, ни машины, ни статусного мужа. У меня была старая дача, небольшая пенсия и подработка в интернете.
Но главное — у меня была я. И это, похоже, единственный актив, который не делится при разводе.
Расскажите, чья позиция вам ближе — Натальи или ее подруг?
Муж хитро поделил наследство, но не знал об 1 документе жены