Звонок в дверь прозвучал с той безапелляционной настойчивостью, с какой обычно врываются коллекторы или родственники, решившие причинить добро в особо крупных размерах. Я никого не ждала. Точнее, ждала курьера с пиццей, но курьеры обычно не пытаются выломать кнопку звонка, они люди деликатные.
На пороге стоял Стас. Мой бывший муж. Человек-праздник, человек-оркестр и, по совместительству, человек-катастрофа. За его спиной, словно тень отца Гамлета, маячила его мама, Антонина Фёдоровна, с лицом, на котором застыло выражение вечной скорби по упущенным возможностям.
— Иришка! — Стас раскинул руки, словно собирался обнять весь мир, но ограничился моим дверным косяком. — А мы мимо проезжали! Дай, думаю, заскочим, поздравим бывшую женушку с Днем рождения! Не чужие ведь люди!
За его спиной Антонина Фёдоровна уже сканировала прихожую своим фирменным рентгеновским взглядом, выискивая пыль, грехи и новых мужчин.
— Здравствуй, Ира, — процедила она. — А мы думали, ты одна кукуешь.
Она осеклась. В гостиной, за накрытым столом, сидели мои коллеги по театру: Белла Львовна, наша прима, дама с осанкой императрицы, и Виктор — начальник монтировочного цеха.
Виктор — это отдельная песня. Мужчина фактурный, похожий на медведя. Его руки напоминали ковши экскаватора, а борода могла служить укрытием для небольшого партизанского отряда.
Мой пес, ризеншнауцер Джанго, сидевший у ног Виктора, поднял голову. Джанго был интеллигентом в третьем поколении, но бывшую родню не выносил на генетическом уровне. Он издал звук, похожий на работающий трансформатор — низкое, предупреждающее гудение.
— Фу, Джанго, — лениво бросила я. — Это свои. В каком-то смысле.
Стас, не дожидаясь приглашения, прошел к столу. Он всегда вел себя так, будто мир — это шведский стол, накрытый лично для него.
— О, компания! — он схватил стул, развернул его спинкой вперед и оседлал. — Станислав. Предприниматель. Визионер.
Виктор медленно прожевал оливку, посмотрел на Стаса тяжелым, как чугунная кулиса, взглядом и басом прогудел:
— Виктор. Просто делаю так, чтобы декорации не падали на таких визионеров.
Антонина Фёдоровна тем временем уже проводила инспекцию стола.
— Ирочка, салаты покупные? — скорбно спросила она. — У женщины в тридцать восемь лет должно быть время на домашний майонез.
— У женщины в тридцать восемь лет должно быть время на жизнь, Антонина Фёдоровна, — улыбнулась я, наливая себе сок. — А майонез пусть делают специально обученные люди.
Стас уже накладывал себе жаркое, игнорируя тот факт, что тарелок на столе было ровно на троих.
— Короче, Ир, — он прожевал кусок мяса, даже не поморщившись от того, что перебил Беллу Львовну. — Дело есть. Мы тут с мамой подумали… Решили, так сказать, нанести пользу твоему бюджету.
Я почувствовала этот знакомый холодок. Каждый раз, когда Стас хотел «нанести пользу», это заканчивалось кредитом, который выплачивала я.
— И в чем же заключается акт вашего милосердия? — спросила я, откидываясь на спинку стула.
— У меня проект горит. Бомба! — глаза Стаса загорелись тем фанатичным блеском, который обычно бывает у людей, вступающих в финансовую пирамиду. — Поставки элитного корма для игуан. Рынок пустой! Нужно всего ничего — сто пятьдесят тысяч. На месяц. Верну с процентами!
В комнате повисла тишина, но не та, что в библиотеке, а та, что бывает в театре перед выходом злодея.
Я вспомнила, как пять лет назад, когда мы еще были женаты, я попросила у него денег на зимние сапоги. Стас тогда долго рассуждал о том, что я не умею планировать бюджет, и купил себе новую игровую приставку, потому что «мужчине нужен релакс». А теперь он сидел здесь, в моей квартире, ел мое жаркое и просил мои деньги.
— Стас, — я говорила тихо, но отчетливо. — А ты помнишь, что ты сказал мне при разводе? Что я «балласт, тянущий твой гениальный корабль на дно».
— Ну, кто старое помянет… — отмахнулся он, наливая себе вина. — Это были эмоции. А сейчас — бизнес. Мы же родня! Я тебе добра желаю, хочу, чтобы ты причастилась к успеху.
Виктор вдруг хмыкнул. Он отложил вилку и, глядя куда-то в потолок, сказал:
— Знавал я одного мужика в деревне. Решил он соседа осчастливить насильно. Принес ему ведро навоза под дверь. Говорит: «Это тебе, Петрович, для удобрения, от чистого сердца». Петрович дверь открыл, навоз увидел, вздохнул и вынес ему в ответ ведро яблок. Тот удивляется: «Я тебе дерьма, а ты мне яблок?». А Петрович и отвечает: «Кто чем богат, тот тем и делится».
Белла Львовна деликатно прикрыла рот салфеткой, скрывая улыбку. Стас побагровел, но сделал вид, что не понял намека.
— Это ты к чему, дядя? — дерзко спросил он.
— К тому, — спокойно ответил Виктор, — что ты пришел просить, а ведешь себя так, будто принес.
Антонина Фёдоровна всплеснула руками:
— Как вам не стыдно! Человек с открытой душой, с бизнес-планом! Ира, ты же знаешь, Стасик всегда отдает. Ну, почти всегда.
Я посмотрела на них. На эти лица, уверенные в том, что им все должны просто по факту их существования. И тут во мне проснулась актриса. Или режиссер. Или просто злая женщина, которая устала быть вежливой.
— Хорошо, — сказала я. — Я дам тебе денег.
Виктор удивленно поднял бровь. Стас едва не подавился куском хлеба.
— Серьезно? Иришка, ты лучшая! Я знал!
— Но, — подняла я палец, — у меня условие. Деньги у меня наличными, отложены на… реквизит. Но раз дело срочное… Только я хочу гарантий.
— Расписку? Без проблем! — Стас уже потирал руки.
— Нет. Не расписку. Я хочу тост. Публичный. Ты сейчас встанешь и скажешь, глядя мне в глаза, что я была лучшей женой, что ты был идиотом, когда меня бросил, и что весь твой успех держится на том, что ты умеешь вовремя попросить помощи у женщин.
Стас скривился. Его эго, раздутое как дирижабль, не пролезало в эти ворота. Но жадность — великий мотиватор. Сто пятьдесят тысяч были так близко.
— Ну… это… — он замялся, глядя на мать. Антонина Фёдоровна кивнула: мол, давай, сынок, деньги не пахнут.
Стас встал. Он одернул свой модный пиджак, набрал воздуха и, глядя куда-то мне в переносицу, начал:
— Ира… Ты была… ну, нормальной женой. И я, возможно, где-то был не прав. И спасибо, что выручаешь.
— Не верю! — гаркнул Виктор так, что зазвенел хрусталь в серванте. — Драмы нет! Искренности! Где раскаяние?
Стас злобно зыркнул на Виктора, но продолжил громче:
— Я был полным кретином, что ушел! Ты умная, красивая, успешная! А я… я просто ищу себя! И без твоей помощи я — ноль!
— Вот! — я захлопала в ладоши. — Можешь же, когда хочешь.
Я встала и подошла к комоду. Там лежала пухлая пачка купюр, перетянутая резинкой. Это были деньги из театра, реквизит для спектакля «Бешеные деньги». Качественная полиграфия, но, если присмотреться, вместо «Билет Банка России» там было написано «Билет Банка Приколов».
Я протянула пачку Стасу.
— Держи. Ровно сто пятьдесят. На развитие игуан.
Стас схватил деньги хищным движением. Он даже не стал пересчитывать, просто сунул пачку во внутренний карман, словно боялся, что я передумаю.
— Ну, спасибо! Выручила! — он мгновенно сменил тон с просящего на деловой. — Ладно, нам пора. Время — деньги, сами понимаете. Мам, пошли.
Они вскочили. Антонина Фёдоровна даже умудрилась незаметно (как ей казалось) смахнуть со стола пару конфет в сумочку.
— Бывайте! — бросил Стас уже из прихожей.
Дверь захлопнулась.
Белла Львовна посмотрела на меня с ужасом:
— Ирочка, ты с ума сошла? Это же твоя премия!
Я молча налила себе вина и улыбнулась.
— Спокойствие. Виктор, ты не мог бы мне помочь завтра списать реквизит?
Виктор, который уже все понял, начал трястись от беззвучного смеха. Его могучие плечи ходили ходуном.
— Реквизит? — переспросил он, вытирая выступившую слезу. — Тот самый, из третьей сцены, где купец фальшивыми ассигнациями долг отдает?
— Именно, — кивнула я. — Там на каждой купюре мелким шрифтом написано: «Не является платежным средством. Используется для создания иллюзий». Как и вся жизнь моего бывшего мужа.
Мы представили, как Стас придет к своим поставщикам корма, достанет эту пачку, и с каким лицом он будет читать надпись про иллюзии.
Но развязка наступила быстрее, чем мы думали.
Минут через пять в дверь снова позвонили. На этот раз звонок был истеричным, непрерывным.
— Открывай! — орал Стас из-за двери. — Ты что мне подсунула?! Ты меня опозорила! Я уже таксисту хотел разменять!
Я подошла к двери, но открывать не стала. Джанго подошел ко мне и положил тяжелую лапу на ручку двери, тихо рыча.
— Стас, — громко сказала я через дверь. — Это не деньги фальшивые. Это твоя совесть материализовалась. Считай это платой за мастер-класс по актерскому мастерству. Ты же только что так убедительно играл порядочного человека.
— Я полицию вызову! Мошенничество! — визжала Антонина Фёдоровна.
Тут к двери подошел Виктор. Он приблизился к глазку и своим басом, от которого, казалось, вибрирует бетон, произнес:
— Граждане, цирк уехал, клоуны остались? Сейчас спущу собаку. И себя спущу. А я бегаю быстрее собаки и кусаюсь больнее.
За дверью наступила та самая тишина, когда слышно, как перегорают нейронные связи. Послышался топот, удаляющийся с скоростью звука, и что-то похожее на проклятия про «аферистов» и «театральщину».
Мы вернулись за стол.
— Знаешь, Ира, — задумчиво сказал Виктор, разливая чай. — Есть такая поговорка: «Не рой другому яму, пусть сам копает, ты только лопату подай». Ты ему не просто лопату дала, ты ему экскаватор подогнала.
Я посмотрела на Джанго, который с чувством выполненного долга грыз подаренную Виктором резиновую кость. В квартире было тепло, уютно и, главное, чисто. Чисто от прошлого, которое наконец-то было выставлено за дверь вместе с фальшивыми надеждами.
Жизнь, как и театр, не терпит плохой игры. А уважение — это единственная валюта, которую невозможно подделать, даже если очень хочется.
— Раз квартира тебе досталась, считай, повезло всей нашей семье! Так что рот закрой и живи по нашим правилам! — выплюнул он мне в лицо