Она глубоко вздохнула, досчитала про себя до трех и, натянув дежурную улыбку, обернулась. В дверях кухни, опираясь на дверной косяк и всем своим видом выражая вселенскую скорбь вперемешку с критикой, стояла Галина Петровна. Свекровь приехала всего полчаса назад, но у Марины уже начинал дергаться левый глаз. Сегодняшний день должен был стать праздником – Марине исполнялось сорок пять лет, «баба ягодка опять», как шутили подруги, но присутствие мамы мужа превращало уютное семейное застолье в экзамен по домоводству с пристрастием.
– Галина Петровна, здравствуйте еще раз. Проходите в зал, там уже Олег телевизор включил, скоро за стол сядем, – мягко попыталась выпроводить её Марина.
– Да какой там телевизор, когда у невестки на кухне дым коромыслом, – свекровь прошла внутрь, проводя пальцем по подоконнику в поисках пыли. – Я, Марина, не критикую, я подсказываю. Опыт-то жизненный не пропьешь и на рынке не купишь. Вот Олег мой выглядит уставшим. Ты его совсем, наверное, котлетами магазинными закормила?
Марина промолчала. Спорить было бесполезно. За двадцать лет брака она выучила: любое слово против будет использовано как доказательство её несостоятельности в качестве жены, хозяйки и матери. Олег, её муж, был человеком хорошим, добрым, но перед матерью пасовал, превращаясь в виноватого школьника. Он предпочитал тактику страуса – прятал голову в песок при первых признаках конфликта, оставляя жену отбиваться в одиночку.
Гости начали собираться ближе к пяти вечера. Пришла сестра Марины, Света, с мужем, забежала соседка тетя Валя, подтянулись коллеги. Стол ломился от угощений: Марина готовила два дня, стараясь угодить всем, и особенно – взыскательной родственнице. Но гвоздем программы, как всегда, должно было стать вручение подарков.
Галина Петровна сидела во главе стола, словно императрица в изгнании, поджав губы, когда гости громко смеялись, и демонстративно отодвигая тарелку с фирменным заливным.
– Ну что ж, – громко произнесла она, когда повисла небольшая пауза после очередного тоста. – Поели, попили, пора и честь знать. В смысле, поздравить именинницу.
Она кряхтя нагнулась и достала из-под стула объемную картонную коробку, перевязанную не подарочной лентой, а обычной бечевкой. Коробка выглядела так, будто пережила переезд, пожар и наводнение одновременно. Углы были сбиты, картон местами расслоился.
В комнате воцарилась тишина. Олег напрягся, перестав жевать огурец.
– Вот, Мариночка, – торжественно провозгласила Галина Петровна, водружая коробку на праздничную скатерть, едва не опрокинув бокал с вином. – Я долго думала, что тебе подарить. Деньги – это пошло, они как вода, сквозь пальцы утекут. Тряпки – выйдут из моды. А я решила подарить тебе вечность. Наследие!
Марина с опаской начала развязывать узлы. Бечевка поддавалась плохо, пришлось звать на помощь мужа с ножницами. Когда крышка была откинута, в нос ударил резкий, затхлый запах старой бумаги, пыли и чего-то кислого. Внутри, переложенные старыми газетами датированными девяносто восьмым годом, лежали предметы посуды.
Это был чайный сервиз. Но не антикварный фарфор, за которым гоняются коллекционеры, и не изящная вещь ручной работы. Это был грубый, фаянсовый сервиз темно-коричневого цвета с аляповатыми оранжевыми цветами, какие массово штамповали в конце семидесятых.
Марина достала одну чашку. На ней был явный скол, замазанный чем-то желтым, похожим на старый клей «Момент». Блюдце было покрыто сетью мелких трещин, так называемым кракелюром, который здесь свидетельствовал не о благородной старине, а о неправильном хранении в сыром сарае.
– Это же тот самый! – с придыханием сказала свекровь, оглядывая притихших гостей. – Наш семейный. Мы его с покойным свекром твоим покупали, когда Олежа в первый класс пошел. Я его берегла, на антресолях хранила для особого случая. Вот, решила: ты теперь женщина взрослая, мудрая, тебе можно доверить семейную реликвию.
Света, сестра Марины, поперхнулась соком и закашлялась, пряча глаза. Она прекрасно знала историю этого сервиза. Галина Петровна как-то жаловалась, что этот «уродливый хлам» ей подарили на работе сто лет назад, и она не знает, куда его деть, а выбросить жалко – все-таки вещь. И вот теперь этот «хлам» превратился в «реликвию».
– Спасибо, Галина Петровна, – выдавила из себя Марина, стараясь не показать разочарования. Дело было не в цене подарка. Она была бы рада и набору полотенец, и книге. Дело было в отношении. Это было откровенное неуважение, завернутое в фантик «традиций». Свекровь просто избавилась от мусора, расчистив балкон, да еще и выставила это как акт величайшей щедрости.
– Ты, главное, пользуйся аккуратно, – наставляла свекровь, не замечая или не желая замечать повисшей неловкости. – Мыть только руками, никакой химии. Это память! Олег, ты помнишь этот сервиз?
Олег покраснел и буркнул что-то нечленораздельное. Он помнил, что мать всегда называла эти чашки «страшилищами» и использовала одну из них, уже без ручки, чтобы разводить в ней отраву для колорадских жуков на даче.
– Обязательно буду беречь, – тихо сказала Марина, убирая коробку под стол, подальше от глаз. Запах плесени слегка испортил аппетит.
Вечер продолжился, но осадок остался. Галина Петровна, довольная собой, весь вечер поучала гостей, как правильно жить, и намекала, что на её собственный юбилей, который намечался через месяц – семидесятилетие, – она ждет от «любимых детей» чего-то существенного.
– У меня вот спина болит, – громко говорила она соседке, но так, чтобы слышали сын и невестка. – Видела в рекламе массажное кресло. Дорогое, конечно, жуть. Но, говорят, творит чудеса. Эх, кто бы старушке помог здоровье поправить…
Когда гости разошлись, а свекровь, наконец, уехала на такси (которое, разумеется, оплатил Олег), Марина села на кухне и расплакалась. Не навзрыд, а просто от бессилия и обиды.
– Ну, Мариш, перестань, – Олег неуклюже обнял ее за плечи. – Ну ты же знаешь маму. Ну, специфический она человек. Зато от чистого сердца… наверное.
– От чистого сердца, Олег? – Марина подняла на мужа глаза. – Там в сахарнице дохлая муха прилипла ко дну. Она даже не помыла его перед тем, как подарить. Это плевок в лицо, а не подарок. Она нас за идиотов держит.
– Давай просто уберем его на балкон и забудем, – предложил муж.
– Нет, – Марина вдруг выпрямилась, вытирая слезы. В её голове начал созревать план. – Мы не будем его убирать. Мы поступим иначе.
Весь следующий месяц Марина была образцом покорности и спокойствия. Она не жаловалась на свекровь, исправно звонила ей, интересовалась здоровьем и уточняла детали предстоящего юбилея. Галина Петровна планировала праздновать с размахом: заказала банкетный зал в хорошем ресторане, пригласила всю родню, даже ту, которую не видела лет десять, бывших коллег и подруг. Ей хотелось триумфа.
О подарке – массажном кресле – говорили как о решенном деле. Олег взял подработку, чтобы собрать нужную сумму, ведь «мама так мечтает». Марина не возражала. Она готовила свой сюрприз.
За неделю до юбилея Марина достала злополучную коробку. Она перемыла каждую чашку, каждую тарелку с содой, оттирая въевшуюся за десятилетия грязь. Клей на ручке одной из чашек пришлось обновить, но она сделала это аккуратно. Затем она поехала в специализированный магазин упаковки.
Она купила огромную, роскошную коробку из плотного дизайнерского картона цвета слоновой кости, выстланную внутри золотистым атласом. Сервиз, отмытый до скрипа, лег в эту роскошь, как влитой. На фоне золотого шелка грубый коричневый фаянс смотрелся… своеобразно. Гротескно. Но именно этого Марина и добивалась.
Наступил день Икс. Ресторан сиял огнями, столы были накрыты белоснежными скатертями. Галина Петровна, в новом платье с люрексом и с высокой прической, принимала поздравления. Она сияла, предвкушая главный момент вечера. Она знала, что сын приготовил деньги на кресло, но ожидала и какого-то публичного жеста, подтверждающего её статус главы клана.
Когда дошла очередь до поздравления сына и невестки, ведущий передал им микрофон. Олег, волнуясь, сказал теплые слова, вручил огромный букет роз и конверт, в котором лежала значительная сумма – их вклад в «мечту о спине». Галина Петровна благосклонно кивнула, приняла конверт и уже собиралась переключиться на следующего гостя, но тут вперед вышла Марина.
В руках она держала ту самую роскошную коробку цвета слоновой кости.
– Дорогая Галина Петровна! – голос Марины звучал звонко, уверенно и проникновенно. В зале стало тихо. – Олег подарил вам то, что нужно для тела. А я хочу сделать подарок для души. Подарок, который символизирует нашу связь, преемственность поколений и ту мудрость, которой вы так щедро с нами делитесь.
Свекровь насторожилась. Она не знала, что в коробке, но упаковка выглядела дорого. «Неужели шубу купили? Или технику какую?» – пронеслось у нее в голове. Глаза её алчно блеснули.
– Месяц назад, на мой день рождения, вы оказали мне великую честь, – продолжала Марина, глядя прямо в глаза свекрови. – Вы передали мне семейную реликвию. Сервиз, который вы хранили полвека. Я была так тронута, что не спала ночами. Я смотрела на эти чашки и понимала: я не имею права владеть таким сокровищем единолично.
Гости заинтересованно вытянули шеи. Родственники перешептывались. Олег замер, побледнев. Он узнал коробку, которую видел дома, но не знал, что жена задумала.
– Такая вещь, пропитанная историей нашей семьи, памятью о вашем супруге, должна находиться в доме главы семьи. У Матриарха! – Марина сделала ударение на этом слове. – Я поняла, что этот сервиз должен стоять на самом видном месте в вашем серванте, Галина Петровна, чтобы вы могли каждый день пить из него чай и вспоминать молодость. Я не могу лишить вас этой радости.
С этими словами Марина торжественно открыла крышку и развернула коробку к залу, чтобы все могли видеть содержимое.
В свете хрустальных люстр на золотом атласе лежали темно-коричневые, грубые чашки с кривыми оранжевыми цветами. Скол на одной из них, хоть и аккуратно подклеенный, предательски блестел. Трещины кракелюра создавали узор «паутинка старости». На фоне ресторанной роскоши и дорогой упаковки сервиз выглядел как насмешка, как мусор, принесенный с помойки.
По залу пронесся шепоток. Кто-то из подруг свекрови, женщина в очках с толстыми линзами, громко прошептала: «Боже, это же тот старый хлам, что у неё на даче валялся? Она же говорила, что выбросила его».
Лицо Галины Петровны пошло красными пятнами. Она узнала свой подарок. Она поняла, что произошло. Невестка вернула ей её же «дар», но сделала это так, что придраться было невозможно. Марина цитировала её собственные слова о «ценности» и «памяти». Отказаться? Сказать «фу, убери это старье»? Это значило бы публично признать, что месяц назад она подарила невестке мусор. Признать, что она лгала о семейной реликвии.
Галина Петровна оказалась в ловушке, которую сама же и построила. Ей оставалось только одно – держать лицо.
– Ох… Мариночка… – голос свекрови дрогнул, она выдавила из себя улыбку, которая больше напоминала гримасу зубной боли. – Какая… какая неожиданность. Спасибо, доченька. Ты права, это… это очень дорого моему сердцу.
– Я знала, что вы оцените, – лучезарно улыбнулась Марина. – Мы даже специальную гравировку на коробке заказали: «Возвращение к истокам». Пусть этот сервиз радует вас так же, как он радовал меня этот месяц.
Марина вручила тяжелую коробку свекрови. Та едва не уронила её, руки предательски тряслись. Под жидкие аплодисменты растерянных гостей Галина Петровна передала «сокровище» официанту с просьбой убрать куда-нибудь подальше.
Остаток вечера прошел скомканно. Свекровь, обычно говорливая и активная, сидела тихо, теребя салфетку. Она бросала на Марину быстрые, злобные взгляды, но натыкалась на непробиваемую стену вежливости и спокойствия. Гости, среди которых было немало тех, кто знал настоящий характер именинницы, прятали ухмылки. Всем всё стало ясно без лишних слов. История о «семейной реликвии» стала достоянием общественности, и теперь Галина Петровна не могла просто так избавиться от сервиза – ведь она сама при всех подтвердила его великую ценность.
Когда они возвращались домой, в такси царило молчание. Олег смотрел в окно на мелькающие огни ночного города. Наконец, он повернулся к жене.
– Ты опасная женщина, Марина, – сказал он, но в его голосе не было упрека. Скорее, там звучало удивление и… уважение?
– Я просто вернула чужое, – спокойно ответила она, положив голову ему на плечо. – Чужого нам не надо, но и себя в обиду давать нельзя.
– Мама теперь этот сервиз возненавидит, – усмехнулся Олег.
– Зато ей придется поставить его в сервант. Иначе люди не поймут.
Так и случилось. Когда Марина и Олег пришли к свекрови в следующий раз, через пару недель, они увидели удивительную картину. В центре дорогого итальянского серванта, среди богемского стекла и фарфоровых статуэток, на почетном месте стоял уродливый коричневый сервиз с оранжевыми цветами. Он смотрелся там как грязный башмак на бальном платье, мозоля глаза и портя весь интерьер.
Галина Петровна встретила их сухо, без привычных нравоучений. Она больше не проверяла пыль на подоконниках и не критиковала Маринины котлеты. Урок был усвоен. Она поняла, что за внешней мягкостью невестки скрывается стальной стержень, и что в игру «лицемерие» можно играть вдвоем, причем Марина играет в нее виртуознее.
Отношения между ними не стали теплыми, но они стали честными. Это был холодный нейтралитет, границы которого очерчивал старый, щербатый сервиз за стеклом. А для Марины он стал символом её маленькой победы и напоминанием о том, что самоуважение – это самый дорогой подарок, который женщина может сделать сама себе.
И, кстати, конверт с деньгами свекровь, говорят, потратила не на массажное кресло, а на ремонт дачи. Видимо, решила, что здоровье здоровьем, а уезжать подальше от такой «заботливой» невестки на лето – куда полезнее для нервной системы. Но это уже совсем другая история.
Жена прожила со мной двадцать один год — и только потом узнала, что я ее не люблю