А потом, в половине первого ночи, экран смартфона мигнул на тумбочке. Я прищурилась. Сообщение от мамы, Светланы Юрьевны. Никаких «как дела» или «ты спишь?». Сразу к делу: «Платеж не прошел. Пришло уведомление. Оплати до утра».
Она даже не допустила мысли, что я могла остановить переводы специально. Для нее я была как функция в банковском приложении — если деньги не списались, значит, просто завис сервер. Мои пальцы не дрожали. Я набрала ответ быстро, стараясь не вслушиваться в гул машин за окном:
«Перешлите квитанцию владельцу. Я больше ничего не оплачиваю».
Чтобы понять, почему эти два предложения навсегда обрубили мои корни, нужно заглянуть за высокий забор родительского дома. Наш семейный очаг давно не грел. Он отапливался моей безотказностью.
Последние четыре года я тянула их ипотеку. Родители жили в хорошем кирпичном коттедже под Новосибирском. Просторная веранда, газон, который отец стриг по выходным, кресло-качалка. Только вот кресло и газон принадлежали банку, а ежемесячный взнос, съедавший половину моего заработка, висел на мне.
Всё началось, когда отец, Олег Иванович, отдал свои сбережения в какой-то строительный кооператив. Контора лопнула через месяц. Угроза выселения стала реальной. Мне тогда едва исполнилось двадцать девять. Я только-только начала получать нормальную зарплату логиста, смогла позволить себе покупать мясо не по акции. Но я не раздумывала. Просто молча взяла их долг на себя.
Я настроила автоплатеж, и родители выдохнули. А я сняла крошечную студию на первом этаже, где из подвала тянуло сыростью, а по ночам за стеной гудели трубы. Я носила осенние ботинки до декабря, надевая теплые носки. Я убеждала себя, что поступаю правильно.
Но в соседней комнате родительского дома жил мой брат Илья. В свои тридцать пять он оставался непонятым гением. Илья постоянно искал себя. То он закупал китайские чехлы для телефонов, то пытался открыть студию детейлинга. Всё это с треском закрывалось через три-четыре месяца, оставляя после себя коробки с неликвидом и долги перед поставщиками.
Пока я брала дополнительные смены на складе и сверяла накладные, Илья презентовал свои идеи. И каждый раз, когда брат прогорал, родители расстилали перед ним мягкий ковер из моих денег. Илья разбил бампер? Отец шел в микрозаймы, брал нужную сумму, а выплачивать эти проценты потом приходилось мне — иначе бы к родителям пришли коллекторы. Я смотрела на это и не могла свести дебет с кредитом. Почему взрослый здоровый парень получает всё, а я — только списки нужных медикаментов для мамы?
Ответ я получила в кабинете нотариуса.
Там пахло старым линолеумом и пыльными папками. Я сидела на жестком стуле, машинально разглаживая катышки на пальто. Примчалась туда прямо с работы. Родители сидели на диванчике напротив, плечом к плечу. Илья развалился рядом, лениво листая ленту в телефоне.
Нотариус, грузный мужчина в мятой рубашке, монотонно зачитал бумагу. Суть была простой: дом, земельный участок и гараж переходят в собственность Ильи после ухода родителей.
Только гул старого компьютера нарушал тишину.
— Извините, — я прокашлялась, потому что горло внезапно пересохло. — А моя часть?
Нотариус смущенно поправил очки:
— Дарье Олеговне оставляют семейный чайный сервиз. И библиотеку дедушки.
Сервиз. С отколотой ручкой у молочника. Я медленно поднялась. Ноги будто не мои были, еле слушались.
— Я плачу за этот дом, — произнесла я, глядя прямо на отца. — Я оплачиваю каждый метр последние четыре года. Я перевела деньги за новый котел зимой.
Олег Иванович поморщился, потирая переносицу.
— Илье скоро жениться, Даша, — произнес он мягко, но настойчиво. — Девушка в положении. Ему нужна база. Ребенку нужно место.
— А мне?
— Ты у нас пробивная, — отец отвел взгляд. — У тебя должность, ты сама себе всё заработаешь. А брат… ему сложнее. Ему нужна опора.
Меня словно обухом по голове огрели. Мой труд, мои холодные зимы в тонкой куртке — всё это обернулось против меня. Я посмотрела на брата. Он даже не поднял головы. На его лице играла легкая полуулыбка. Он знал. Они всё обсудили заранее.
— Ясно, — ровно сказала я, закидывая сумку на плечо.
— Даша, не устраивай сцен, — зашипела мать. — Это формальность! Мы семья.
— Были, — ответила я и вышла за дверь.
Доехав до своей студии, я не стала снимать обувь. Прошла прямо на кухню, открыла ноутбук и зашла в онлайн-банк. Нашла вкладку «Автоплатежи». Кнопка «Отменить». Подтвердить. Всё.
Прошел месяц. И вот, после моего отказа переводить деньги за просрочку, телефон взорвался.
Через полминуты после моего сообщения посыпались звонки. Я не брала трубку. Следом полетели текстовые.
Мама: «Ты в своем уме? Пени капают каждый день! У Ильи сейчас нет налички!»
Илья: «Ты что творишь? Ты выставляешь родителей на улицу из-за своих комплексов!»
Я читала это с абсолютным спокойствием постороннего человека. В их сообщениях не было страха за меня. Был только ужас сломавшегося банкомата.
Но одна деталь не давала мне покоя. Из-за пары дней просрочки банк не выселяет на улицу. Штраф копеечный. Зачем такая истерика? Если только они не скрыли от меня что-то еще.
Утром я зашла на сайт Росреестра. Вбила кадастровый номер коттеджа. Оплатила пошлину. Документ формировался пару минут.
Я скользнула взглядом по столбцам. И замерла. Самой свежей записью, датированной прошлым октябрем, значилось новое обременение. Не та первоначальная ипотека. Это был огромный нецелевой залог на сторонний банк. Сумма почти равнялась рыночной стоимости дома.
Октябрь прошлого года. Именно тогда Илья закрыл свою провальную доставку роллов, и к нему пару раз приезжали хмурые парни на тонированных машинах. И именно тогда брат резко перестал просить у меня переводы «до понедельника».
Картинка сложилась. Они не просто завещали ему дом. Они выпотрошили этот дом, вытянули из него все соки, чтобы закрыть огромные долги любимого сына. А Илье отписали красивую коробку с колоссальными обязательствами.
А я… я всё это время оплачивала проценты за их тайный кредит, даже не подозревая об этом. Мои деньги шли на то, чтобы скрыть от меня правду и удержать иллюзию благополучия.
В субботу утром в мою дверь начали колотить. Громко, настойчиво.
Я заварила чай. Накинула плотную кофту. Подошла к двери и повернула барашек замка, но цепочку оставила. Дверь приоткрылась на ладонь.
На площадке стояли мать и Илья. Светлана Юрьевна нервно комкала шарф, под глазами залегли глубокие тени. Брат топтался на месте, засунув руки в карманы дорогой куртки.
— «Срочно переводи деньги, банк грозит судом!» — кричала мать, пытаясь просунуть руку в щель. — Ты понимаешь, что они уже звонили отцу?! Ему совсем хреново стало!
— Я больше не обслуживаю ваши кредиты, — спокойно ответила я.
— Ты выгоняешь родных людей на теплотрассу! — взвился Илья, наваливаясь плечом на дверь. — Какая же ты меркантильная!
Я молча взяла с тумбочки сложенный пополам лист бумаги. И просунула его в щель.
Илья рефлекторно выхватил документ.
— Это свежая выписка из Росреестра, — мой голос звучал тихо, но в подъезде эхо разносило каждое слово. — Я знаю про второй залог. Я знаю, что дом давно съеден твоими долгами по бизнесу. Вы повесили на него обременение, чтобы расплатиться с твоими партнерами. А мне оставили почетную обязанность платить за это проценты.
Мать пошатнулась, опираясь о стену. Она смотрела то на меня, то на бумагу в руках сына.
— Даша… — прошептала она. — Нас бы просто извели. То есть с ним бы точно свели счеты. Мы не могли иначе…
— А я не могу иначе сейчас, — отрезала я.
— Они же заберут всё! — голос Ильи дрогнул. Он наконец-то понял, что на самом деле оставили ему родители. Не родовое гнездо, а финансовую яму, из которой ему не выбраться. У него не было моих доходов. У него не было ничего.
Но дочь молча протянула брату выписку из Росреестра и захлопнула дверь.
Металлический замок сухо щелкнул.
Я прислонилась спиной к дерматиновой обивке. Из-за двери слышались сдавленные рыдания матери и тяжелое, загнанное дыхание Ильи. Через пять минут они ушли.
Прошло полгода. Дом предсказуемо ушел с молотка — Илья не смог внести ни одного платежа. Родители перебрались в крошечную двушку в старом фонде, недалеко от промзоны. Девушка брата, узнав о реальном положении дел, быстро собрала вещи. Теперь Илья спит на раскладном кресле на кухне у родителей.
Я же оформила кредит на себя. Это не огромный коттедж, а уютная однушка в тихом районе, с просторным балконом и светлыми обоями. Здесь нет роскоши, зато есть покой.
Вчера в почтовом ящике я нашла конверт. Короткая записка от мамы. «Мы всё поняли. В тесноте многое видится иначе. Нам очень тяжело. Прости нас, если сможешь».
Я прочитала это, стоя на своем балконе с чашкой горячего чая. Раньше я бы уже вызывала такси, чтобы мчаться к ним с пакетами продуктов и утешениями. Но сейчас я просто порвала листок на мелкие куски и отправила в мусорное ведро.
То одобрение, ради которого я отказывала себе во всем, они никогда бы мне не дали. А теперь оно мне просто не нужно.
«Ты совсем безумная? А кто будет кухарить?» — усмехнулся муж. Но итог оказался неожиданным.»