Муж поставил ультиматум, и я без раздумий выбрала развод

Ирина медленно подняла глаза от тарелки. В кухне пахло жареными котлетами и почему-то валерьянкой, хотя она ее еще не пила. Наверное, этот запах уже въелся в стены за последние две недели их бесконечных споров. Виктор сидел напротив, раскрасневшийся, с той самой упрямой складкой на лбу, которая когда-то казалась ей признаком мужественности, а теперь вызывала лишь глухое раздражение.

– Я слышу тебя, Витя, – спокойно ответила она, промокнув пятно салфеткой. – Ты хочешь дом. Я это поняла еще полгода назад. Но я не понимаю, почему ценой этого дома должна стать моя квартира.

– Опять «твоя»! – всплеснул руками муж. – Да сколько можно делить?! Мы семья или кто? Пять лет живем! У нас все должно быть общее. А ты вцепилась в эту свою «однушку» как клещ. Она стоит пустая, пыль собирает, а мы могли бы уже фундамент заливать!

– Она не стоит пустая, Витя. Там живут квартиранты, и эти деньги – хорошая прибавка к моей зарплате. И к твоей, кстати, тоже, потому что продукты мы покупаем в общий холодильник, – Ирина старалась говорить ровно, хотя внутри все дрожало.

– Копейки! – отмахнулся он. – Что эти двадцать тысяч? Вот дом – это актив! Это капитал! Это родовое гнездо! Ты о старости подумай. Сидеть на лавочке у подъезда или выйти утром на веранду с кофе, птички поют, воздух свежий…

Ирина посмотрела в окно. За стеклом шумел вечерний город, мигали огни проспекта. Ей нравился этот шум. Ей нравилась их уютная «двушка», в которой они жили, нравилось, что до метро пять минут, что поликлиника через дорогу, а дочь с внуком живут в соседнем квартале. Ей было пятьдесят два года, она работала главным бухгалтером в небольшой фирме и совершенно не мечтала о грядках, септиках и уборке снега где-то в тридцати километрах от цивилизации.

Но Виктор мечтал. И эта мечта за последний год превратилась в навязчивую идею.

– Витя, у тебя есть участок. Он твой, достался от родителей. Строй, если хочешь. Но на свои средства, – в сотый раз повторила Ирина аргумент, который всегда приводил мужа в бешенство.

– На какие «свои»? – взвился он. – Ты же знаешь, у меня сейчас в бизнесе застой. Клиентов нет, сезон не тот. А деньги в бетоне заморожены! Продадим твою квартиру – это будет старт. Быстро коробку поставим, отделку сделаем, а потом, глядишь, и моя работа попрет, долги раздадим.

Ирина молча встала и начала убирать со стола. Она знала эту схему. «Потом работа попрет» она слышала все пять лет их брака. Виктор занимался установкой дверей, и у него вечно был «не сезон»: то январь – все пьют, то май – все на дачах, то лето – все в отпусках. Основной доход в семью приносила она. И та самая однокомнатная квартира, доставшаяся ей от бабушки еще до брака, была ее подушкой безопасности. Ее личным неприкосновенным запасом, который она берегла для дочери Оли или на случай тяжелой болезни.

– Ты меня игнорируешь? – Виктор вскочил и преградил ей путь к мойке. – Ира, я серьезно. Я устал. Я чувствую себя приживалом в твоих квартирах. Я хочу быть хозяином в своем доме. Если ты мне не доверяешь, если тебе жалко этой несчастной квартиры ради нашего будущего – значит, грош цена нашей любви.

– Причем тут любовь? – Ирина посмотрела ему в глаза. – Это экономика. И здравый смысл. Продать готовую ликвидную недвижимость в центре, чтобы вложить деньги в стройку в поле, которая может затянуться на годы? А если что-то случится? На что мы будем достраивать?

– Ты вечно каркаешь! – зло бросил Виктор. – Короче так. Я даю тебе время подумать до понедельника. Сегодня пятница. В понедельник ты или звонишь риелтору и выставляешь квартиру на продажу, или мы идем в ЗАГС и подаем на развод. Я жить с женщиной, которая в меня не верит и крысятничает за моей спиной, не намерен.

Он развернулся, схватил куртку в прихожей и хлопнул дверью так, что в серванте звякнули бокалы.

Ирина осталась одна в тишине кухни. Вода в кране капала: кап, кап, кап. Она подошла, с усилием закрутила вентиль. Руки дрожали. Ультиматум. Вот так просто. Или продавай свое имущество, или я ухожу.

Она села на табуретку и обхватила голову руками. Пять лет назад, когда они познакомились, Виктор казался ей подарком судьбы. Импозантный, веселый, рукастый. Он красиво ухаживал, дарил цветы, возил ее на пикники. После развода с первым мужем, который пил, Виктор казался надежной стеной. Он переехал к ней с одним чемоданом и ящиком инструментов, и поначалу все было хорошо. Он починил краны, перестелил ламинат, они ездили в отпуск.

Но звоночки были. Сейчас, в этой звенящей тишине, она вспоминала их один за другим.

Как он первый раз попросил у нее денег «на раскрутку», и она дала, а он купил новый спиннинг и сказал, что «бизнес подождет».

Как он ворчал, когда она помогала дочери деньгами: «У нее муж есть, пусть он обеспечивает, а нам нужнее».

Как он отказался прописывать ее у себя на даче, когда речь зашла о регистрации для налоговой, сказав: «Ну, это же родительское, мало ли что».

А теперь он требовал продать ее добрачное имущество.

Ирина встала, налила себе чаю и позвонила дочери.

– Мам, привет! Ты чего так поздно? Случилось что? – голос Оли был бодрым, на фоне слышался детский смех – внук купался.

– Оль… Витя поставил ультиматум. Или я продаю бабушкину квартиру на его стройку, или развод.

На том конце провода повисла пауза. Потом Оля сказала очень жестко, совсем не своим голосом:

– Мам, не вздумай.

– Оль, он говорит, что я ему не доверяю. Что я рушу семью.

– Мама, включи бухгалтера! – почти закричала дочь. – Какой дом? На кого он будет оформлен? Земля на нем! Дом, построенный в браке, будет общим, но земля-то его! А деньги от продажи твоей личной квартиры уйдут в общий котел. Если, не дай бог, развод потом – ты докажешь, что вложила именно свои добрачные деньги? Это суды годами! Ты останешься на улице, а он в доме!

– Я понимаю, Оля. Я все понимаю. Но… пять лет. Я привыкла. Мне страшно остаться одной.

– Страшнее остаться одной и без жилья, мам. И с кредитами, которые он наверняка заставит тебя взять на отделку. Ты же знаешь его сына, Артема?

– Причем тут Артем?

– А притом. Витя на днях звонил моему мужу, просил денег взаймы. Сказал, что Артему машину разбили, срочно нужен ремонт, а у папы денег нет. Мама, у него вечные проблемы. А твой Витя хочет за твой счет решить все вопросы. Построит дом, потом скажет: «Ой, Артемке жить негде, пусть пока на втором этаже поживет». И будешь ты обслуживать двух здоровых мужиков в глуши.

Разговор с дочерью немного отрезвил Ирину, но горечь никуда не ушла.

Суббота прошла в тягостном ожидании. Виктор не ночевал дома. Он пришел только к обеду, демонстративно молчаливый, прошел в спальню и лег смотреть телевизор. Ирина готовила суп. Ей хотелось зайти, поговорить, может быть, найти компромисс. Сказать: «Давай начнем строить с малого, с бани, накопим…».

Но потом она услышала, как он разговаривает по телефону. Дверь была приоткрыта.

– Да, Темыч, не дрейфь. Я вопрос решаю. Мать ломается, но никуда не денется. Она же за штаны держится, боится, что я уйду. Старая уже, кому она нужна, кроме меня? Дожму к понедельнику. Продадим хату, я тебе сразу сотку перекину, закроешь вопрос с коллекторами… Да, а остальное в стройку. Ну а что? Земля моя, значит, и дом мой будет по факту. А она… ну, пусть цветочками занимается.

Ирина замерла с половником в руке. Кровь отхлынула от лица.

«Старая уже, кому она нужна».

«За штаны держится».

«Дожму».

Внутри что-то щелкнуло и оборвалось. Та тонкая ниточка жалости, привязанности, страха одиночества, на которой держались ее сомнения, лопнула с оглушительным звоном.

Она аккуратно положила половник. Выключила плиту. Суп был недоварен, но это уже не имело значения.

Ирина прошла в прихожую. Достала с антресолей большой чемодан на колесиках, с которым они ездили в Турцию три года назад. Открыла его и покатила в спальню.

Виктор лежал на диване с телефоном. Увидев жену с чемоданом, он ухмыльнулся.

– Что, решила вещи собирать? Квартирантов выселять поедешь? Правильно. Давно бы так. Нечего характер показывать, когда муж дело говорит.

Ирина молча подошла к шкафу. Открыла его половину. Достала стопку его рубашек, джинсы, свитера.

– Э, ты чего делаешь? – Виктор приподнялся на локте, не понимая. – Зачем мои вещи берешь?

– Собираю, – спокойно сказала Ирина, швыряя стопку белья в чемодан. – Ты же хотел решить вопрос до понедельника? Зачем ждать? Я решила сейчас.

– Ты… ты что, меня выгоняешь? – он сел, лицо его вытянулось. – Ира, ты сдурела? Я же пошутил! Ну, припугнул немного, чтобы ты шевелиться начала!

– А я не шучу, Витя. Вставай. Собирай носки, трусы, инструменты свои из кладовки. Я вызываю такси до твоего общежития. Или где ты там прописан? Ах да, у мамы в области. Ну вот туда и поедешь.

– Ты не посмеешь! – он вскочил, лицо налилось краской. – Это и мой дом тоже! Я тут пять лет жил! Я тут обои клеил! Я плинтуса прибивал!

– Плинтуса? – Ирина усмехнулась. – Хорошо. Я отдам тебе стоимость плинтусов. И клея для обоев. А вот за коммуналку, которую я платила все эти годы одна, и за продукты, и за твой бензин, который оплачивался с моей карты – я, так и быть, счет выставлять не буду. Считай это платой за «мужское внимание».

– Ира, прекрати истерику! – он попытался обнять ее, сменить тактику, включить привычное обаяние. – Ну чего ты завелась? Ну, услышал я тебя. Не хочешь продавать – не будем. Давай кредит возьмем? Я на себя возьму, ты только поручителем пойдешь…

Ирина отстранилась от него, как от чужого человека. Ей было противно. Противно от того, что она пять лет не замечала, с кем живет. Или не хотела замечать.

– Я слышала твой разговор с Артемом, Витя. Про «старую», про «штаны», про то, как ты меня «дожмешь».

Виктор побледнел. В его глазах мелькнул страх. Он понял, что перегнул палку и что пути назад нет.

– Ты подслушивала?!

– Я была в своем доме, на своей кухне. Дверь была открыта. Собирайся. У тебя час. Потом я меняю замки.

Следующий час прошел как в тумане. Виктор то орал, угрожая судами и разделом имущества, то падал на колени, умоляя простить «дурака, который ляпнул не подумав». Он напоминал то злого бульдога, то побитую дворнягу. Ирина сидела в кресле и смотрела на него сухими глазами. Ей не было жалко. Ей было только стыдно за себя, что она допустила такое отношение.

Она знала законы. Квартира, в которой они жили, была куплена ею за десять лет до брака. Вторая квартира – наследство. Машина записана на нее, куплена в кредит, который платила она. У Виктора из имущества был только тот самый участок земли в чистом поле и старая «Нива», которая стоила меньше, чем ее шуба. Делить им было по факту нечего, кроме ложек и вилок.

Когда за Виктором закрылась дверь, Ирина не заплакала. Она закрыла замок на два оборота, накинула цепочку. Потом пошла на кухню, вылила в унитаз недосваренный суп, который так любил муж, и открыла окно настежь, чтобы выветрить запах его одеколона и валерьянки.

В понедельник она подала на развод. В ЗАГСе ей дали месяц на примирение, но она сразу написала заявление, что примирение невозможно.

Виктор не сдавался еще долго. Он караулил ее у работы с цветами, пытаясь сыграть сцену раскаяния. Потом начал присылать гневные сообщения, требуя «компенсацию за потраченные годы». Потом звонил его сын Артем и хамил, угрожая, что «папа отсудит половину».

Ирина сменила номер телефона. Наняла хорошего адвоката, чтобы пресечь любые посягательства на имущество. Как и предсказывала Оля, делить было нечего – ремонт в квартире не является существенным улучшением, дающим право на долю, а чеков у Виктора не было, так как все материалы покупала она.

Прошло полгода.

Ирина стояла на балконе своей квартиры. Был теплый летний вечер. Внизу, во дворе, играли дети. Она пила чай из новой, красивой кружки. В квартире было тихо и спокойно. Никто не требовал ужина, никто не переключал ее любимый сериал на футбол, никто не говорил ей, что она «не так» тратит деньги.

Она не продала бабушкину квартиру. Наоборот, она сделала там косметический ремонт (наняв бригаду, а не надеясь на «рукастого» мужчину) и сдала ее дороже. Эти деньги она теперь откладывала на путешествие. Она давно мечтала увидеть Байкал, но Виктор всегда говорил: «Зачем нам Байкал, лучше на даче забор поставим».

Теперь забора не будет. Зато будет Байкал.

Звонок в дверь прервал ее размышления. Это пришла Оля с внуком.

– Привет, бабуля! – трехлетний Мишка бросился к ней, обнимая за ноги. – А мы тортик купили!

– Мам, ты как? – Оля внимательно посмотрела на мать. – Выглядишь отлично. Платье новое?

– Новое, – улыбнулась Ирина. – И прическу сменила. Знаешь, Оль, я тут подумала… Как хорошо, что он поставил этот ультиматум. Если бы не это, я бы, наверное, еще лет пять тянула, терпела, отдавала бы ему свою жизнь по кусочку. А так – как нарыв вскрыли. Больно, но зажило быстро.

Они пили чай на кухне, той самой, где полгода назад прозвучало роковое «или продавай, или развод». Теперь здесь пахло ванилью и свежей выпечкой.

– Кстати, – сказала Оля, откусывая торт. – Видела Витю недавно. В торговом центре. Выглядит не очень. Помятый какой-то. Был с какой-то женщиной, она на него кричала, что он тележку не туда покатил.

Ирина равнодушно пожала плечами.

– Надеюсь, у нее нет лишней квартиры, которую он захочет продать.

– Мам, а ты не жалеешь? Ну, все-таки одной быть… непривычно?

– Одной? – Ирина обвела взглядом кухню, посмотрела на дочь, на внука, который увлеченно размазывал крем по тарелке. – Я не одна, доченька. Я с собой. И с вами. А быть одной – это лучше, чем быть с человеком, который считает тебя просто ресурсом для своих хотелок. Я, может, и «старая», как он выразился, но не глупая.

Вечером, когда дети ушли, Ирина села за компьютер. Ей нужно было проверить документы по работе. Но сначала она открыла сайт турагентства. Билеты на Байкал уже были забронированы. Она смотрела на фотографии прозрачной воды, скал и бескрайнего неба.

Жизнь не закончилась в пятьдесят два года. Она только начиналась. И в этой новой жизни не было места ультиматумам, манипуляциям и жадным родственникам. Только свобода выбора и уважение к себе.

Она вспомнила лицо Виктора в тот момент, когда выставила чемодан. Его искреннее недоумение: как же так, ведь он был уверен, что она никуда не денется. Многие женщины действительно терпят, боясь потерять статус «замужней», боясь осуждения, боясь пустоты в квартире. Ирина тоже боялась. Но страх потерять себя оказался сильнее.

Она закрыла ноутбук и пошла спать. Завтра будет новый день. И этот день будет принадлежать только ей.