С хваткой, с перспективой, с пониманием жизни, которого, по его искреннему убеждению, окружающим катастрофически не хватало. Он был из тех, кто смотрит на мир сверху вниз еще до того, как взобрался хоть на что-нибудь по-настоящему высокое.
Особенно на женщин. Доставалось жене Марии и её матери, которую он за глаза называл не иначе как «Тёща-Моль». Прозвище родилось само собой ещё в первый визит к Ирине Петровне: маленькая квартирка на окраине, старенький сервант с хрусталём, занавески в мелкий цветочек, кошка Дуся на протёртом пледе.
«Нищета», — вынес тогда Максим свой вердикт и с тех пор его не пересматривал. Он считал, что женился на Марии несмотря на тёщу, а поэтому тёща ему должна. Чем именно он не уточнял даже для себя, но фоновое ощущение неоплаченного долга было ему приятно.
Жизнь после рождения Кирюши стала похожа на комнату, в которой переставили всю мебель. Привычные маршруты больше не работали: обо всё спотыкаешься, а включить свет почему-то нельзя, потому что ребёнок заснул. Но если Мария как-то приспосабливалась к новому порядку вещей, то Максим отказывался признавать сам факт перестановки.
— Твоя мать опять прислала нам банку варенья?
Мария как раз качала четырёхмесячного Кирюшу на руках, одновременно пытаясь разогреть суп и не выронить ложку. Это был её обычный вечерний жонглёрский номер без сетки. Максим считал, раз жена дома, то и должна все успевать. Не царское это дело: мужчине стоять на кухне.
— Как будто мы сами сварить не можем. Благодетельница, блин.
— Максим, мама просто любит нас.
— Любит! — Фыркнул и потянулся за пультом. — Пусть лучше деньгами любит. Если б не я, вы бы там с ней вдвоём пыль глотали на своей квартирке у чёрта на куличках.
Мария промолчала. Молчание стало её способом выживания. Тихой заводью за плотиной, которую она возводила всё выше. С тех пор как родился Кирюша, Максим словно переменился. Раньше бывал резким, но отходчивым, как летняя гроза. Теперь резкость стала фоновой, постоянной. Как дребезжание расшатанной трубы, к которому уже почти привыкаешь, но которое всё равно не даёт спать.
— Ты сидишь дома, ничего не делаешь, а я вкалываю. Где ужин нормальный? Где порядок? Я домой прихожу отдыхать, а не на помойку смотреть. И дальше жонглировать пультом от телевизора.
Мария посмотрела на раковину, где стояли три тарелки. На разобранный манеж. На пелёнки, которые она ещё не успела сложить, потому что Кирюши рано стали резаться зубки и только час назад угомонился. Она ничего не сказала, просто стала складывать пелёнки одной рукой, придерживая ребёнка другой.
Взрыв случился в пятницу. Максим пришёл домой на час раньше обычного и обнаружил: жена спит прямо в кресле с младенцем на груди. На плите стоит невымытая кастрюля, а ужин и не думал начинаться.
— Всё, — произнёс голосом человека, принявшего окончательное решение. — Мне это надоело. Ты мать или домохозяйка? Где я вообще живу: в доме или в ясельной группе?
Мария открыла глаза. Кирюша зашевелился.
— Максим, я не спала двое суток…
— Все не спят! Я не сплю! Но я при этом работаю, а ты… Вот что ты делаешь? Сидишь на шее и всё. Можешь ехать к своей Моли. Там хоть тебе рады будут. Катись скатертью!
Мария долго смотрела на него. Потом встала, взяла Кирюшу покрепче, как берут что-то самое ценное, когда уходят навсегда. Молча пошла в спальню собирать вещи.
— Куда?! — растерялся Максим.
Ожидал слёз, уговоров, хлопанья дверью. Всего чего угодно, только не этого спокойного, почти делового движения, как у человека, который давно был готов, просто ждал сигнала.
— Я серьёзно говорю!
— Я слышу.
Через двадцать минут вышла с сумкой и сложенной коляской. Максим стоял у дивана с видом человека, который ждёт, когда его начнут умолять. Умолять никто не стал.
— Вернёшься к утру, — бросил он ей вслед. — Одумаешься.
Дверь закрылась тихо. Не хлопнула, просто закрылась. Это было почему-то хуже. Не побежал догонять. Не извинился. Так и дальше продолжал утюжить диван.
Ирина Петровна открыла дверь. Увидела дочь с младенцем и сумкой, ни о чём не спросила. Просто посторонилась, пропуская их внутрь, и сказала кошке:
— Дуся, с дивана.
Дуся спрыгнула с достоинством истинной хозяйки, которая уступает гостям из вежливости, но не из слабости. Мария опустилась на диван и заплакала. Первый раз за всё это время по-настоящему, не сдерживаясь, как плачут только там, где точно не осудят. Ирина Петровна сидела рядом, молча гладила её по спине. Кирюша спал на её коленях, сжав крошечный кулачок.
— Маа, сказал, что я сижу на шее. Что ничего не делаю.
— Ты смотришь ребёнка, не спишь по ночам. Это называется «ничего не делаешь» только у очень занятых мужчин. Максим на работе 8 часов, а ты все двадцать четыре. Придет на все готовое и еще не доволен. Подожди, посидит один, одумается.
Мария засмеялась сквозь слёзы. Коротко, неожиданно для себя самой. Это был первый живой, смех за несколько месяцев.
Маленькая квартирка с занавесками в цветочек оказалась неожиданно тёплой. Не в смысле батарей, а в том особенном смысле, когда пространство само обнимает тебя. Здесь пахло пирогами и старыми книгами. Здесь была запасная кроватка. Ирина Петровна достала её из кладовки с такой будничной деловитостью, будто ждала этого визита. Может, и ждала.
— Ты отдыхаешь два дня, — объявила мать на следующее утро, ставя перед дочерью тарелку гречки с котлетой. — Ешь нормально. Сплю с Кирюшей я. Твоя задача отоспатся и поесть.
— Мама, у тебя работа…
Ирина Петровна чуть улыбнулась: уголком рта, как улыбаются люди, которые знают больше, чем говорят.
— Не волнуйся, сейчас же выходные.
Это было правдой. Просто не всей правдой.
На третий день Мария немного ожила. Порозовела, перестала смотреть в стену. Ирина Петровна заварила чай и присела.
— Ты думала, чем хочешь заниматься, когда закончится декрет?
— Мне надо выйти на работу. Я же дизайнер… Только декрет ещё… Не хочу возвращаться к Максиму. Третий день пошел, а он даже не перезвонил: как мы и где. Но и на твоей шее сидеть не хочу.
— Декрет можно оформить частично. Н а пару часов можно брать помощницу. Я предлагаю тебе проект. Небольшой, на дому, пока Кирюша маленький. Корпоративный стиль, документация, немного внутреннего дизайна. Справишься?
Мария пристально посмотрела на мать.
— Откуда у тебя такой заказ?
— Знакомые попросили. — Ирина Петровна пододвинула дочери вазочку с вареньем. — Малиновое. Ешь.
Мария взяла варенье. Спрашивать больше не стала. С детства знала: у матери есть привычка не договаривать до тех пор, пока не придёт время. И это время всегда приходило именно тогда, когда нужно.
Максим ждал возвращения жены три дня. Потом пять. Потом — неделю.
Потом написал Марии три сообщения.
«Долго ещё?»
«Кирюша как?»
«Слушай, ну ты серьёзно?»
Ни на одно ответа не было. Телефон молчал с тем особым терпением, которое красноречивее любых слов.
Позвонила тёща. Голос у Ирины Петровны был ровным, без злобы. Это раздражало особенно. Повод злиться не дала. Молча собрала еще часть вещей дочери.
— Мария и Кирюша в порядке. Приезжай, когда будешь готов к разговору.
— К какому ещё разговору? Пусть сама едет!
Снова оседлал диван и схватил пульт. На работе что-то изменилось. Максим улавливал это кожей. Так чувствуют перемену погоды: небо ещё ясное, солнце светит, но уже потянуло особым холодком.
В курилке замолкали, когда он подходил. Секретарь Люба смотрела в монитор с таким чрезмерным усердием, что её усердие само по себе было красноречивым. Руководитель отдела Виктор Семёнович дважды за неделю сказал «мы оговорим это позже» и не обсудил.
— Что-то происходит, — сказал Максим приятелю Генке за обедом. — Чувствую, что что-то происходит.
— Слышал про реструктуризацию? — осторожно спросил Генка, не отрывая взгляда от тарелки.
— Какую реструктуризацию?
— Ну, говорят, сверху что-то меняется. Новый генеральный, что ли…
— Вечно эти слухи, — отмахнулся Максим. — Всегда кто-то что-то говорит.
Генка больше ничего не сказал.
Объявление о собрании пришло в четверг. «Общее собрание коллектива, пятница, 11:00, конференц-зал. Быть всем сотрудникам». Максим пробежал его глазами, не задержавшись. Собрания бывали и раньше. Говорили про квартальные показатели, про новые регламенты. Ничего интересного. Он даже опоздал на пять минут: задержался у кофемашины.
Конференц-зал был полон. Максим протиснулся к свободному стулу у стены и огляделся. Все выглядели как-то напряжённо. С тем особым выражением, которое бывает перед финальными титрами фильма, когда зал замирает в ожидании последнего поворота. Снова ощутил тот сквозняк перемен. Только теперь он тянул не с улицы, а из самой середины комнаты.
Виктор Семёнович вышел к кафедре и откашлялся.
— Коллеги, как вы знаете, наша компания «Горизонт» переходит к новому этапу развития. Хочу представить вам нового генерального директора, который берёт на себя непосредственное управление.
Дверь открылась.
Максим увидел женщину в сером деловом костюме с тонкой ниткой жемчуга у ворота. Волосы аккуратно убраны. Осанка прямая, не военная, а другая, более редкая: осанка человека, которому ничего никому доказывать не надо. Спокойная улыбка. Лёгкие морщинки у глаз.
Это была Ирина Петровна.
Его тёща. «Тёща-Моль».
Максим не сразу понял, что происходит. Мозг отказывался складывать картинку. Как отказывается принять уличный фокус, который видишь своими глазами, но никак не можешь объяснить. Ирина Петровна, с её занавесками в цветочек, с кошкой Дусей, с банками варенья, стояла перед тридцатью его коллегами и говорила ровным, уверенным голосом человека, привыкшего к тому, что его слушают:
— Добрый день. Я Ирина Петровна Соколова. Последние несколько лет я была инвестором и теневым совладельцем «Горизонта». Сейчас принято решение о прямом операционном управлении. Рада познакомиться с вами лично.
По залу прошёл гул. Кто-то кивал. Кто-то смотрел на Максима. Он это чувствовал. Взгляды, которые были непонятны прежде, теперь обрели объяснение, и от этого объяснения стало совсем не легче.
Он медленно опустился на стул.
— Максим Логунов? — Ирина Петровна смотрела прямо на него. Голос ровный. Без торжества. — После собрания зайдите ко мне, пожалуйста.
— Да. Конечно.
Генка, сидевший рядом, сочувственно похлопал его по колену. Максим не пошевелился. Кофе в бумажном стакане остывал у него в руке.
Кабинет генерального был тем же, что занимал прежний директор. Строгий, светлый, с видом на внутренний двор, где раскачивались на ветру две молодые берёзы. Ирина Петровна сидела за столом и просматривала папку с документами. Когда Максим вошёл, подняла голову и указала на стул.
— Садитесь.
Сел. Пауза тянулась долго. За окном шелестели берёзы.
— Ирина Петровна, я хотел бы объяснить…
— Ничего объяснять не нужно. — Она перебила его мягко, без злобы, как перебивают человека, который собирается сказать то, что и так понятно. — Ваша профессиональная работа здесь всегда была приемлемой. Я это знаю. Речь не об этом.
Она открыла папку.
— Мы проводим кадровое перераспределение. Ваша нынешняя должность требует человека с более широким кругозором. Я предлагаю вам перейти на позицию координатора в отдел документооборота. Зарплата сохраняется, просто функционал другой.
— Это… понижение, — произнёс Максим тихо.
— Это перераспределение равнозначно талантам, — спокойно уточнила Ирина Петровна. — У вас, Максим, есть аккуратность и исполнительность. Это ценно. Но управленческие решения требуют ещё одного качества: умения видеть людей рядом с собой. Пока это у вас, скажем мягко, в стадии развития.
Она закрыла папку.
— Это не месть, — добавила она тихо. — Мария мне почти ничего не рассказывала. Она человек гордый. Но у меня есть глаза и уши в этой компании уже давно. Я просто делаю то, что правильно.
Максим хотел возразить и не смог. Потому что она была права. Потому что он сидел сейчас перед женщиной, в квартирке которой видел только занавески в цветочек и кошку Дусю и не потрудился заглянуть глубже, как не заглядывают за обложку книги, если она кажется скучной.
— Я понял.
— Хорошо. — Ирина Петровна встала, давая понять, что разговор окончен. — Кирюша, кстати, вчера первый раз засмеялся по-настоящему. Громко. Вы бы слышали.
Сказала без упрека, просто как факт. Просто как маленький осколок жизни, который он пропустил.
Максим вышел из кабинета и долго стоял в коридоре, глядя в пол. Берёзы за окном всё раскачивались.
Мария получила должность арт-директора внутренних коммуникаций «Горизонта». Небольшую, но настоящую, со своим кабинетом и ключами от него. Сначала не хотела брать её из рук матери.
— Мама, люди подумают, что это по блату.
— Люди увидят твою работу, — ответила Ирина Петровна. — Этого хватит.
Это оказалось правдой. Мария взялась за проект корпоративного брендбука с таким азартом, что коллеги, поначалу поглядывающие с прохладцей, постепенно начали сами заходить к ней. Сначала с формальными вопросами, потом просто поговорить, потому что в её маленьком кабинете почему-то думалось легче.
Кирюшу она брала в офис дважды в неделю. Ирина Петровна выделила комнатку рядом со своим кабинетом, куда поставили манеж, кресло для кормления и маленький ковёр с уточками. Дуся тоже переехала в офис. Официально «антистрессовый кот компании». Неофициально, потому что скучала.
— Это не совсем стандартно, — осторожно сказала HR-менеджер Катя.
— Это называется «семейная компания». — Ирина Петровна посмотрела на неё поверх очков. — У нас теперь такой курс.
Катя больше вопросов не задавала. Генка завёл привычку заходить к Дусе после обеда. Дуся принимала его посещения с королевским благосклонством.
Максим позвонил Марии через две недели. Не написал — позвонил. Это само по себе было шагом.
— Можно я приеду? Просто… к Кирюше.
— Приезжай, — сказала Мария.
В субботу Максим приехал не с пустыми руками. В одной руке коробка из знаменитой кондитерской, да-да, та самая, чуть приплюснутая у края, внутри шоколад. И орехи! Именно тот торт, который Мария когда-то обожала во времена вечных сессий и коротких переменок, он помнил.
А в другой руке? Маленькая резиновая уточка. Желтая-желтая, почти как кусочек солнца для Кирюши. Стоило сжать её, как она выдала писк: звонкий и такой нелепо радостный. Кирюша сразу застыл: глаза — два кружочка, рот открыт удивлением, вот-вот скажет «вау», но не решается. А потом вдруг… Смех! Да не просто смех. Оглушительный, заразительный, от всей души, как только маленькие дети умеют.
И тогда — будто по команде! — все трое взрослых не выдержали, рассмеялись так, что стены, кажется, задвигались от этого общего веселья. Словно этот смех был где-то рядом, поджидал и только и ждал повода выскочить наружу, разделиться на всех.
Ирина Петровна разлила чай и деликатно удалилась на кухню вместе с Дусей и с видом человека, которому срочно и очень надолго понадобилось изучить узор на заварочном чайнике.
— Я не знал, что она… — начал Максим.
— Это не важно, — остановила его Мария.
— Важно. Я вёл себя как последний идиот. Я называл её…
Он остановился. Договаривать было стыдно.
— Неважно, как ты её называл. Дело не в маме, Максим. Ты знал, что я не сплю ночами. Что мне тяжело. Ты видел это каждый день и всё равно говорил, что я ничего не делаю.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Прости.
Это было коротко. Не торжественно. Не красиво оформлено. Но в этих двух словах не было ни самооправдания, ни условий. Только признание, честное и голое, как кость без мяса. Мария помолчала.
— Торт неси на кухню. Мама чай уже заварила.
— Мама, Максим торт привёз. Шоколадный.
Ирина Петровна спросила:.
— С орехами?
— С орехами, — подтвердил Максим, вставая.
Ирина Петровна посмотрела на него. В её взгляде не было ни торжества, ни злопамятства. Только спокойная, чуть утомлённая мудрость человека, который многое видел и потому умеет отличить настоящее от показного.
— Присаживайся. Чай горячий.
Дуся вышла из-за кресла, потопталась, оценивающе посмотрела на Максима и запрыгнула ему на колени. Затоптала лапами. Заурчала.
— Это знак, — шёпотом сказала Мария.
— Какой знак?
— Дуся не ко всем ложится. Только к тем, кого принимает.
Максим осторожно погладил кошку. Посмотрел на тёщу, потом на жену с Кирюшей на руках.
— Ирина Петровна, — сказал он, — можно я буду называть вас дома просто… мамой?
Ирина Петровна чуть приподняла бровь.
— Можно, — сказала она после паузы. — Если заслужите.
И улыбнулась, по-настоящему, тепло, без иронии. Первый раз за весь этот месяц.
За окном стемнело. Кирюша снова пискнул уткой. Дуся сделала вид, что не заметила.
«Горизонт» при новом генеральном директоре расширился, открыл два новых отдела и завёл традицию: раз в квартал всем сотрудникам с детьми до трёх лет дополнительный выходной. Инициатива называлась «День семьи» и пользовалась таким успехом, что о ней написали в одном городском деловом издании с заголовком «Бизнес с человеческим лицом».
Мария выпустила брендбук, который отметили на городском конкурсе корпоративного дизайна. Скромная золотая табличка висела теперь в её кабинете.
Максим работал координатором отдела документооборота и постепенно, к собственному удивлению, обнаружил, что эта работа требует куда больше внимания к людям, чем казалось снаружи. Он учился. Медленно, но без фальши.
Кирюша уже делал первые шаги и, по единодушному семейному вердикту, был самым красивым младенцем в обозримом радиусе.
Дуся по-прежнему жила в офисе. Только теперь у неё появилась подружка: маленький серый котёнок, которого подобрал Генка под дождём и принёс на работу с видом человека, совершенно случайно оказавшегося в этой ситуации. Котёнка назвали Горизонтом. Сокращённо Гоша.
Ирина Петровна иногда по вечерам доставала из серванта свой хрусталь не по случаю, а просто так. Ставила на стол, смотрела, как он ловит свет и рассыпает его по стенам маленькими радугами. Хрусталь был красивым. Просто не все, кто бывал в этой квартирке, умели это видеть.
Теперь умели.
Муж поставил мне условие: “квартиру запишем на мать”, а я поставила ему ответное