«Оставишь себе швабру и тряпки!» — усмехался муж в суде. Но заседание прервалось, когда судья вскрыла мой конверт и рассмеялась

— Соня, давай уже сворачивать этот балаган, — процедил он, брезгливо стряхивая невидимую пылинку с рукава пиджака. — Подписывай мировую на моих условиях. Сама же понимаешь, у тебя за душой ни дня официального стажа за последние девять лет. «Оставишь себе швабру и тряпки!» — усмехался муж в суде пятнадцать минут назад, а теперь, понизив голос, добавил: — Заберешь свои шмотки, посуду и скажи спасибо, что я не выставляю тебе счет за проживание. Будь благодарной.

По правую руку от него сидела Нина Васильевна. Моя свекровь выпрямила спину так, будто проглотила аршин, и демонстративно изучала желтые подтеки на потолке. Для нее меня в этой комнате не существовало. По левую руку жалась Милана — двадцатилетняя администраторша из автосалона Вадима. Девушка, с которой мой муж полгода назад завел интрижку, быстро переросшую во вторую семью. Милана то и дело поправляла идеальную укладку, обдавая соседей шлейфом приторных цветочных духов, и что-то шептала Вадиму на ухо. Тот в ответ лишь самодовольно хмыкал.

Я сидела неподвижно. Во рту пересохло, язык казался шершавым куском картона. Пальцы намертво вцепились в ручку старой кожаной сумки.

Судья — тучная, грузная женщина с уставшим лицом — шумно выдохнула, поправила съехавшие на нос очки в роговой оправе и придвинула к себе мой желтый конверт. Я передала его через секретаря прямо перед началом заседания. Лезвие канцелярского ножа с противным скрежетом вспороло плотную бумагу. Судья достала небольшую стопку скрепленных листов.

В зале стихли шепотки. Было слышно лишь, как за мутным окном нудно моросит осенний дождь, барабаня по жестяному подоконнику.

Судья пробежалась глазами по первой странице. Ее густые брови медленно поползли вверх. Она перевернула лист. Вернулась к началу, вчиталась внимательнее. Посмотрела на моего мужа долгим, оценивающим взглядом, затем перевела глаза на меня.

И вдруг тишину казенной комнаты разорвал громкий, совершенно искренний смех. Судья стянула очки, промокнула уголки глаз бумажным платком и покачала головой.

— Это… это просто великолепно, — выдохнула она, откидываясь на высокую спинку кресла. — Браво, Софья Андреевна. Давненько в моей скучной практике не встречалось столь изящно расставленных капканов.

Лицо Вадима пошло неровными красными пятнами. От его расслабленной уверенности не осталось и следа.

— Каких еще капканов? — он резко подался вперед, задев локтем графин с водой. Посуда жалобно звякнула. — Что там за документы?

Девять лет назад я выходила замуж за владельца единственной, но очень перспективной автомойки. Тогда я целыми днями пропадала в своей крошечной мастерской. Я занималась реставрацией старинной керамики и фарфора. Запах влажной глины, специального клея и гипсовой пыли казался мне лучшим ароматом на свете. Я могла часами сидеть с лупой, восстанавливая отколотую ручку дореволюционной чашки. Вадим в те годы заезжал за мной по вечерам, привозил горячую шаверму в бумажном пакете, целовал испачканные в краске пальцы и обещал, что мы свернем горы.

Но горы свернул только он, попутно придавив ими меня.

— Сонь, ну сколько можно возиться с этими черепками? — кривился муж через два года после свадьбы, когда его бизнес начал расти и превращаться в сеть элитных детейлинг-центров. — Твои клиенты — городские сумасшедшие, которые трясутся над прабабушкиными тарелками. Зарабатываешь копейки, а руки вечно в ссадинах. Закрывай лавочку. Мне нужна нормальная жена. У нас теперь другой круг общения, партнеры, ужины.

Нина Васильевна взялась за мое воспитание с пугающей методичностью. У нее имелись запасные ключи от нашей квартиры, и она обожала заявляться рано утром. Проходила на кухню, проводила пальцем по вытяжке и тяжело вздыхала.

— Сонечка, — тянула она елейным голосом, выкидывая в мусорное ведро мои баночки с глазурью, которые я оставила на столе. — В приличных семьях супруга не разводит грязь. Вадим — человек солидный, бизнесмен. Ты должна обеспечивать ему тыл. Гладить рубашки, варить нормальные борщи, а не свои диетические супы-пюре. Женщина должна быть незаметной тенью своего мужчины.

Постепенно мои кисточки и шпатели переехали в сырой гараж, а я превратилась в удобную домработницу с функцией сопровождения на корпоративах. Вадим выдавал мне деньги на хозяйство наличными, раз в неделю.

— Я не понял, — хмурился он, сидя вечером за столом и изучая чек из продуктового. — Почему ты купила оливковое масло за тысячу? Вон в магазине за углом продается подсолнечное за сто пятьдесят. Тебе деньги карман жгут?

При этом на следующий день он легко пригонял себе из салона новый спортивный седан. А на мои редкие просьбы оплатить мне курсы повышения квалификации или купить хотя бы новую зимнюю куртку, отмахивался: «Тебе до рынка дойти и в старой тепло. Куда тебе наряжаться? Перед кассиршами красоваться?»

Всё вскрылось полтора месяца назад. Вадим улетел в очередную «командировку», забыв дома старый планшет, который давно отдал мне для просмотра сериалов. Техника была старая, глючная, но в тот вечер она вдруг синхронизировалась с его новым телефоном. На экране всплыло уведомление из мессенджера.

Я не любила проверять чужие карманы. Но сообщение начиналось со слов: «Вадик, когда ты уже вышвырнешь эту клушу?».

Я открыла переписку. Писала Милана. Там были не только фотографии из отеля, но и пересланные голосовые сообщения. Я слушала их, сидя на полу в пустой спальне.

— Мила, потерпи месяц, — говорил голос моего мужа. — Я сейчас дооформляю земли под ангарами на мать. У Сони мозгов как у канарейки, она в бумаги сроду не смотрела. Переведу все активы на Нину Васильевну через дарение, и подам на развод. Эта дура получит от мертвого осла уши, и мы с тобой спокойно уедем на Бали.

Внутри меня не было истерики. Только давящая, холодная пустота. Девять лет я экономила на себе, выслушивала упреки, оттирала пятна с его рубашек, чтобы в итоге меня просто стерли в порошок.

Ночью, пока Вадим развлекался с Миланой, я открыла его ноутбук. Пароль я знала давно — он состоял из даты рождения его матери. Я скачала все сканы документов, которые он пересылал своему юристу. Изучая их, я наткнулась на интересный файл, который муж спрятал в отдельную запароленную папку.

Оказалось, участки, на которых стояли его главные ангары, находились в природоохранной зоне. Вадим годами сливал туда токсичную химию после мойки машин. Недавно экологическая инспекция провела скрытую проверку и выписала колоссальный штраф, предписание о сносе незаконных построек и рекультивации земель. Сумма долга перед государством составляла несколько десятков миллионов. И этот долг автоматически ложился на собственника земли.

Вадим банально подставлял свою мать, переписывая на нее имущество с гигантским обременением, чтобы спасти себя от банкротства и уголовного дела.

Действовать нужно было быстро. Через неделю муж вернулся из поездки, бросил мне на стол бумаги о разводе, заявил, что уходит к Милане, и уехал жить к ней.

А я поехала к свекрови.

Нина Васильевна открыла дверь в домашнем халате. Я молча прошла в коридор и положила на тумбочку распечатанную копию предписания от экологической прокуратуры.

— Что это? — брезгливо спросила она.

— Это, Нина Васильевна, постановление об аресте имущества, — ровным тоном ответила я. — Вадим вчера звонил мне с чужого номера. В их офисе выемка документов. Следователи ищут номинальных владельцев его земель. Тех, на ком висят эти миллионные штрафы.

Свекровь вгляделась в бумагу с гербовой печатью. Краски разом покинули ее лицо.

— Вадим сказал, что его могут задержать, — я старалась говорить быстро, не давая ей опомниться. — Просил передать, чтобы вы немедленно, прямо сегодня, подписали обратную дарственную на него. Пока постановление не вступило в силу, и ваши личные пенсионные счета не заморозили. У меня в машине внизу сидит выездной нотариус. Вадим его оплатил.

Ужас потерять собственные накопления оказался сильнее подозрительности. Нина Васильевна даже не попыталась дозвониться сыну — я заранее знала, что по четвергам у него трехчасовое совещание в глухом подвальном офисе, где не ловит связь. Трясущимися руками свекровь подписала все бумаги прямо на капоте моей машины.

И вот теперь мы сидели в суде.

— Ваша честь, — подал голос адвокат мужа, поправляя галстук. — Мой клиент готов выделить бывшей супруге двести тысяч рублей отступных. Больше у него ничего нет. Фирма в глубоком минусе, недвижимости на нем не числится. Делить нечего.

Именно тогда судья отложила мой конверт и посмотрела на Вадима.

— Как интересно получается. Софья Андреевна предоставила суду заверенную копию договора дарения. Оказывается, три недели назад глубокоуважаемая Нина Васильевна вернула вам, Вадим Николаевич, все три земельных участка вместе с ангарами. По собственной воле.

Судья выдержала театральную паузу.

— А вместе с участками к вам вернулись все те предписания, штрафы и иски от надзорных органов, которые Софья Андреевна любезно прикрепила к делу. И которые вы так старались повесить на родную мать.

В зале повисла плотная, почти осязаемая тишина.

Вадим медленно, словно шея у него была на шарнирах, повернул голову к Нине Васильевне. Свекровь сидела, хватая ртом воздух. Ее грудь тяжело вздымалась.

— Мама… — прохрипел Вадим. Голос его дал петуха. — Зачем ты это подписала?

— Вадик, она сказала, что ко мне придут следователи… что мои деньги заберут… — забормотала свекровь, комкая край своего пиджака. Она посмотрела на меня с неприкрытой ненавистью. — Дрянь! Мы же подобрали тебя! Вывели в люди!

— Вы сделали из меня бесплатную домработницу, Нина Васильевна, — я посмотрела на нее абсолютно спокойно. — Которую ваш сын собирался оставить с голой задницей на улице, а вас — отправить под суд за свои махинации.

Я медленно поднялась со скамьи, закидывая ремешок сумки на плечо.

— Я просто была внимательной женой, Вадим, — произнесла я, глядя на побледневшего мужа. — Ты же сам учил меня следить за каждой копейкой. У тебя есть ровно один день, чтобы подписать нормальное мировое соглашение и выплатить мне половину реальной стоимости бизнеса деньгами с того самого офшорного счета на Кипре. Иначе все эти документы прямо из зала суда отправятся в управление экономической безопасности.

Милана резко вскочила. Ее стул с грохотом отлетел назад. Девушка не удостоила Вадима даже взглядом. Быстрым шагом она направилась к выходу, громко стуча каблуками по линолеуму. Разделять жизнь с потенциальным банкротом, над которым висит уголовное дело, в ее планы явно не входило.

— Соня… постой, — Вадим попытался встать. В его глазах плескался страх загнанного в угол зверя. — Мы же можем нормально договориться. Зачем так жестко?

— Ты прав, Вадим, — я остановилась у самых дверей. — Договариваться будем жестко.

Я вышла из здания суда. Дождь почти прекратился, сквозь серую пелену облаков пробивался неуверенный солнечный свет. Воздух пах мокрым асфальтом и прелыми листьями. Я достала телефон и открыла мессенджер. Там висело сообщение от владельца крупной антикварной галереи — меня ждали на должность ведущего реставратора.

Я вдохнула глубоко, полной грудью, чувствуя, как расправляются плечи. Сегодня вечером я впервые за много лет куплю себе хорошую итальянскую пасту и самое дорогое оливковое масло.

Сын объявил: «С этого месяца каждый сам за себя. Ты перестанешь мне звонить, я перестану тебе платить».

Мать кивнула. На следующее утро ей пришло уведомление из банка. «Просроченная задолженность по кредиту». Она достала коробку с верхней полки. Внутри — квитанции за пятнадцать лет. Он даже не догадывался.