Она сказала: «Я не создана для скучной жизни», и ушла за ним. Я остался с двумя парами детских глаз и пустой кастрюлей. Но именно эти глаза сделали меня сильным.
Рыба на сковороде шипела, разбрызгивая масло, словно маленькие солнечные осколки. Готовка — не моя стихия. Раньше и не приходилось. Теперь вот уже четвёртый месяц учусь жить без Алёны. Пальцы пропитались запахом специй, которые я беспорядочно добавлял, надеясь на чудо.
— Пап, переверни, она же сгорит совсем! — Мирослава нетерпеливо подпрыгивала рядом. Восьмилетняя дочь стояла на табурете, наблюдая за моими кулинарными экспериментами.
Ян сосредоточенно водил фломастером по бумаге, изредка поднимая взгляд. Четыре года, а уже такой серьёзный.
— Что рисуешь? — спросил я, неловко подцепляя рыбу лопаткой.
— Сцену! — гордо объявил сын, показывая мне альбом. — Здесь мама выступает!
Я прикусил губу. Мирослава бросила на меня внимательный взгляд — слишком понимающий для ребёнка.
— Ян, давай лучше нарисуем динозавра?
На тридцать седьмой день после исчезновения Алёны я понял, что избегаю нашей спальни. Заходил только за одеждой, а спал на диване в гостиной. Словно та комната стала чужой территорией.
***
Алёна работала специалистом по организации мероприятий в новом культурном центре. Подрабатывала там два вечера в неделю — говорила, душа требует чего-то кроме быта. Я не возражал, хотя меня напрягало, что приходилось жонглировать графиками, чтобы забирать детей из садика и школы.
В тот вечер, когда она впервые упомянула имя Казимира, я был вымотан после сложного монтажа на объекте. Обслуживание промышленных холодильных систем — не та работа, где можно схалтурить. Одна ошибка — и порча товара на миллионы.
— Ты должен его увидеть, Витя! Он так чудесно играет! Столько энергетики, столько яркости! — Алёна металась по комнате, перебирая наряды для очередного похода на спектакль.
— Не могу, завтра в шесть утра выезд на объект.
— Вечно ты со своими холодильниками, — она раздражённо швырнула бордовое платье на кровать. — А у меня жизнь проходит между стиркой и родительскими собраниями.
Я мог бы напомнить, что стиркой последнее время занимался я, как и собраниями в школе. Но промолчал — сил на споры не оставалось.
— Возьми с собой Мирославу, пусть приобщается к искусству.
Алёна закатила глаза:
— Спектакль не для детей.
Через неделю за ужином она рассказывала о Казимире с таким восторгом, что я почувствовал укол тревоги. Через две недели она вернулась за полночь с «творческой встречи». Через три — призналась, что испытывает «необыкновенные чувства».
— Рядом с ним я словно заново родилась! Понимаешь? — её глаза лихорадочно блестели.
— А рядом со мной ты что — не живёшь? — спросил я, разглядывая царапину на столе.
— Ты не поймёшь, — она поморщилась. — Ты весь в работе, в технике. А внутри меня целый непрожитый мир! Я могла стать актрисой, Витя!
— У тебя двое детей, Алёна.
Она посмотрела так, словно я сказал что-то неприличное:
— И это не повод зарывать свои таланты!
***
Через месяц она собрала чемоданы. Прощание вышло скомканным и нелепым. Мирослава отказалась выходить из комнаты. Ян плакал, не понимая, почему мама уезжает без него.
— Ты отличный отец, Витя. Справишься, — Алёна нервно поправляла шарф. — Я буду звонить. И детям, и тебе. Это временно. Мне просто нужно… найти себя.
Я кивнул, ощущая странное онемение. Будто наблюдал за происходящим со стороны.
— Сейчас у меня особый период. Ты бы понял, если бы хоть раз попытался увидеть настоящую меня!
На этой ноте она закрыла за собой дверь. Я слышал, как стучат каблуки по лестнице, как хлопает подъездная дверь. Казимир ждал её внизу в такси.
***
Первые дни я двигался словно робот. Разбудить детей, накормить, отвести Мирославу в школу и Яна в садик, договориться с начальством о новом графике, сделать покупки, забрать сына и дочь, приготовить ужин, проверить уроки, уложить детей, упасть на диван.
Телефон молчал. Алёна не звонила ни мне, ни детям.
Через двадцать дней после исчезновения Алёны она написала сообщение: «Гастроли продлили на месяц. Целую детей. А.» Ни «как дети». Просто «целую детей» и точка.
Бабушка Лида — моя мама приезжала раз в неделю с контейнерами еды. Не говорила об Алёне при детях, но её поджатые губы говорили сами за себя. Предлагала забрать внуков к себе — я отказался. Мы должны были справиться сами.
На работе начались проблемы. Срывы сроков, недовольные заказчики, выговоры от руководства.
— Витя, я понимаю твою ситуацию, но бизнес есть бизнес, — директор постукивал ручкой по столу. — Клиенты не должны страдать из-за твоих семейных сложностей.
— Я знаю, Николай Иванович, — я встретил его взгляд прямо, не отводя глаз. — Но садик работает до шести, и я физически не успеваю…
— Найми помощницу по хозяйству.
— На мою зарплату? — вырвалось у меня, но я тут же взял себя в руки. — Извините. Я найду решение.
Он поджал губы, но в его взгляде мелькнуло уважение:
— Ладно, давай так. Торговый комплекс возле твоего дома — твой. С одним помощником. Но тебе зато гибкий график и процент от контракта при условии сдачи в срок.
Это был шанс. Тяжёлый, выматывающий, но шанс сохранить работу и не бросать детей.
— Спасибо.
— Не благодари раньше времени. Докажи, что я не ошибся.
Я кивнул, чувствуя, как внутри поднимается волна решимости. Я справлюсь. Ради детей, ради себя. Несмотря ни на что.
Через месяц и неделю после ухода Алёны я получил зарплату с хорошей премией. И купил посудомоечную машину. Мирослава смотрела на новую технику с подозрением:
— А настраивать кто будет?
— Я. Инструкцию уже прочёл, — я подмигнул.
И я рассмеялся. Впервые за долгое время — от души.
***
На сорок шестой день Алёна позвонила. Голос звучал непривычно — спокойно, без надрыва.
— Как дети, Витя?
— Нормально. Ян простыл, но уже выздоравливает. Мирославу отобрали на городскую выставку детских рисунков.
— Это… хорошо, — пауза. — Передай им привет.
— Передам. Или хочешь сама поговорить? Они ещё не спят.
— Нет! — слишком поспешно ответила она. — То есть, не сегодня. Я не готова.
— К чему ты не готова, Алёна? К разговору с детьми, которых не видела почти два месяца? — я сам удивился своей прямоте.
— Не смей меня осуждать! — знакомые истерические нотки вернулись в её голос. — Ты понятия не имеешь, через что я прохожу!
— Верно. Не имею. Как и ты — через что проходят твои дети.
Она бросила трубку.
***
Через неделю она появилась на пороге — без предупреждения, без подарков, без своего Казимира. Растерянная, с потухшим взглядом.
— Мама! — Ян с разбега врезался в её колени.
Мирослава держалась в стороне, напряжённая и настороженная.
— Привет, Мироша, — Алёна сделала шаг к дочери, но та отступила.
— У меня математика не доделана, — бросила она и скрылась в своей комнате.
Алёна беспомощно посмотрела на меня:
— Она меня ненавидит.
— Она защищается от боли, — ответил я, выпрямившись. Я больше не сутулился, как раньше, пытаясь казаться меньше рядом с её яркой энергией. — Проходи, чай будешь?
Она оглядывала квартиру с удивлением, словно ожидала увидеть разруху:
— У вас… порядок.
— Посудомойка, — я кивнул на новый агрегат. — И график уборки на холодильнике. Даже Ян протирает полочки в своём уголке.
— А я думала…
— Что мы пропадём без тебя? — я не сдержал иронии.
Она опустила глаза:
— Казимир уехал. Гастроли закончились.
— И?
— И он… уехал один, — её голос дрогнул. — Обещал забрать меня, когда устроится, но…
Я не ощутил злорадства. Только усталость.
— И что теперь, Алёна? Вернёшься, и мы сделаем вид, что ничего не произошло?
Она села на краешек дивана:
— Я не знала, что он… у него семья в Новосибирске, представляешь? Двое детей.
— И что ты будешь делать?
— Можно… можно мне вернуться? — она говорила неуверенно, совсем не похоже на прежнюю себя.
Я смотрел на женщину, с которой прожил десять лет, и ничего не чувствовал. Пустота. Или нет — свобода.
— Нет, Алёна. Ты не можешь просто вернуться, — мой голос звучал твёрдо, без тени сомнения.
— Но я их мать! И твоя жена!
— Была ей. А сейчас ты женщина, которая ушла к другому мужчине и оставила детей. Которая два месяца не интересовалась, есть ли у них одежда, еда, лекарства.
Я говорил спокойно, но в каждом слове была сталь. Не злость, не обида — просто твёрдая уверенность человека, принявшего решение.
— Неужели нельзя дать мне ещё один шанс?
— Можно. Но не так, как ты хочешь. Снимай квартиру неподалёку. Приходи к детям каждый день. Помогай с уроками, едой, бытом.
— Это нечестно!
— А что ты хотела? — я скрестил руки на груди.
Она сняла однокомнатную квартиру в трёх кварталах от нас. Устроилась администратором в новый городской информационный центр. Приходила к нам каждый день после работы — помогала Мирославе с домашними заданиями, играла с Яном, готовила ужин.
Мирослава оттаивала постепенно. Сначала просто терпела присутствие матери, затем начала отвечать на вопросы, потом стала рассказывать о школе. Ян привязался к ней заново — словно и не было двухмесячного отсутствия.
Я наблюдал со стороны. Что-то изменилось во мне за эти месяцы. Я больше не чувствовал себя придатком к семье — кормильцем, молчаливой фигурой на заднем плане. Я стал центром этой новой конструкции, опорой, вокруг которой выстраивались дети, работа, дом.
Алёна стала другой — тише, внимательнее. Иногда я ловил на себе её взгляд — задумчивый, оценивающий.
— Ты изменился, Витя, — сказала она однажды, когда мы вместе мыли посуду. Дети уже спали.
— Жизнь заставила, — я расправил плечи, продолжая методично вытирать тарелки.
— Тебе… идёт, — она замялась. — Ты стал решительнее. Сильнее.
Я не стал говорить, что всегда был таким — просто она не замечала. Сила была во мне и раньше, просто теперь её пришлось проявить в полной мере.
— Знаю, — она нервно провела рукой по краю стола. — Но разве мы не должны попытаться… хотя бы ради детей? Люди ведь сходятся после разрыва.
Я посмотрел на неё долгим взглядом:
— Алёна, ты правда думаешь, что я смогу снова тебе доверять? Каждый раз, когда ты будешь задерживаться, я буду думать — с кем? Каждый спектакль, каждая репетиция… — я покачал головой. — Это не жизнь. Ни для меня, ни для детей, ни для тебя.
Спустя полгода мы оформили развод. Алёна не претендовала на квартиру, купленную в ипотеку за год до свадьбы. Дети остались жить со мной, но Алёна могла видеться с ними в любое время.
Поначалу она приходила почти каждый день. Потом визиты сократились до трёх раз в неделю. Потом — до выходных. Мирослава заметила эти перемены, но ничего не сказала. Только крепче сжимала губы, когда мама в очередной раз звонила, чтобы перенести встречу.
Жизнь постепенно входила в новое русло. Я продвинулся по службе — стал ведущим специалистом с правом выбора проектов. Мирослава увлеклась живописью, занимала призовые места на городских конкурсах. Ян пошёл в первый класс, обзавёлся друзьями.
Через два года после развода я встретил Таню. Она жила в соседнем подъезде, работала менеджером по продажам и воспитывала дочь, ровесницу Мирославы. Мы стали общаться — сначала о детях, потом обо всём на свете. Нам было легко друг с другом.
Когда я рассказал Мирославе и Яну, что иногда хожу с Таней в кино или кафе, реакция была неоднозначной. Дочь напряглась:
— Ты теперь будешь с ней жить? А мы? А мама?
— С мамой мы расстались, ты знаешь, — ответил я. — А вы — самые важные люди в моей жизни. Ничего не изменится.
А Алёна встретила очередного «особенного» мужчину, режиссёра местного экспериментального театра в областном центре. Мирославе и Яну она рассказывала, что уехала по работе. А не за очередным мужчиной.
Время не лечит — оно просто идёт. Заполняется делами, встречами, буднями. Алёна теперь навещала детей раз в месяц, звонила раз в неделю. Её отношения с режиссёром продлились полгода. Потом был бизнесмен, открывший для неё магазин дизайнерской одежды, который прогорел. Потом — музыкант.
Моя жизнь тоже менялась. Отношения с Таней перешли на новый уровень — мы стали жить вместе. Её дочь Лиза сначала держалась отстранённо, потом нашла общий язык с Мирославой. Они даже начали вместе ходить на выставки.
Быт стал проще — нас было двое взрослых. Через два года совместной жизни Таня сказала, что хочет ребёнка.
— У тебя уже есть Лиза, у меня — Мирослава и Ян, — ответила я.
— А я хочу нашего, общего, — она смотрела серьёзно. — Ты против?
Я задумался. Начинать всё сначала? Я не был к этому готов.
— Мне нужно подумать, — ответил я.
Это стало началом конца. Таня не давила, не требовала, просто постепенно отдалялась. Однажды вечером сказала:
— Я ухожу, Витя. Нам всем будет так лучше.
Мы расстались тихо, без скандалов. Дети восприняли новость по-разному. Мирослава просто кивнула:
— Я догадывалась. Последние месяцы вы почти не разговаривали.
Ян переживал сильнее:
— Почему все всегда уходят?
Жизнь снова закрутилась вокруг работы и детей. Алёна приезжала всё реже — новый муж, новый бизнес, новая жизнь.
В один из вечеров Ян спросил:
— Ты счастлив, пап?
Я удивлённо посмотрел на него:
— С чего такой вопрос?
— Просто… ты всегда занят нами. Что ты будешь делать, когда мы от тебя уедем?
Я задумался:
— Жить. Просто жить дальше.
— Один?
— Не обязательно. Но если и так — ничего страшного.
Он покачал головой:
— Я не хочу, чтобы ты был один.
— Не переживай за меня, — я улыбнулся.
Я понял: счастье в тех, ради кого я каждое утро встаю. Дети стали моим светом, моим смыслом. Я научился не ждать звонков и обещаний, а строить жизнь сам.
Мирослава уверенно рисует свои картины, Ян с гордостью показывает тетрадь без ошибок. И в их глазах я вижу признание и любовь.
Алёна теперь лишь редкая гостья в их жизни, и мне больше не нужно доказывать, что мы справимся. Мы уже справились. Однажды я услышал от Мирославы: «Пап, у нас всё получится». И понял — никакая женщина не сделает меня сильнее, чем сделали меня мои дети.
Почему ваша дочь, её муж и дети будут жить в моей квартире? — спокойно спросила я свекровь