Ещё раз полезешь в мой шкаф — будешь жить на лестнице, — четко сказала невестка свекрови

Полина приходила с работы, ставила чайник, Кирилл возвращался чуть позже, доставал из пакета хлеб и сыр, и они ужинали вместе, негромко разговаривая о всяком: о новом проекте на работе, о том, что кран на кухне опять подтекает, о фильме, который хотели посмотреть на выходных. Обычная жизнь. Самая обычная — и именно поэтому ценная.

Квартира принадлежала Полине. Двушка в Калуге, в девятиэтажке на улице Кирова — не новая, не шикарная, но крепкая, с нормальным ремонтом и большой кухней. Женщина купила квартиру за год до знакомства с Кириллом — оформила ипотеку, которую закрыла досрочно благодаря премиям и строгой экономии.

Полина работала логистом в транспортной компании, получала девяносто тысяч. Кирилл — сервисный инженер в фирме по обслуживанию промышленного оборудования, семьдесят пять. На двоих хватало — спокойно, без долгов, с возможностью откладывать. Детей пока не было — договорились подождать ещё год.

Кирилл переехал к Полине после свадьбы. Своего жилья у мужчины не было — до женитьбы снимал однушку в Обнинске, ближе к одному из объектов обслуживания. Прописан был у матери, Юлии Михайловны — но фактически там не жил уже давно.

У Кирилла был старший брат Артём, тридцать восемь лет, разведённый, живший в трёхкомнатной квартире в Калуге, в Правобережье. Именно у Артёма последние шесть лет обитала Юлия Михайловна — помогала, как сама говорила, по хозяйству. Что именно входило в эту помощь, Полина знала смутно — Кирилл рассказывал мало, а с Артёмом невестка виделась только на семейных праздниках. Артём был человеком закрытым: здоровался, ел, пил, уезжал. Подробностей своей жизни не выдавал.

И вот — в ноябре, в обычный будний вечер — Кирилл пришёл домой не в духе. Не злой, не раздражённый — а какой-то… потерянный. Сел на кухне, не снимая куртки, и уставился в стол.

— Кирилл, ты чего такой? — спросила Полина. — Что-то случилось?

— Артём выгнал маму.

Полина поставила чайник на плиту. Медленно. Повернулась.

— Как — выгнал?

— Позвонил час назад. Сказал, что больше не может. Что она его достала. Что шесть лет терпел, а теперь — всё. Дал неделю на сборы.

— А что произошло?

Кирилл потёр лицо ладонями.

— Я не знаю деталей. Артём не из тех, кто рассказывает. Но, видимо, накопилось. Мама… ну, ты знаешь. Характер у неё…

Полина знала. Юлия Михайловна была женщиной энергичной, категоричной и абсолютно уверенной в собственной правоте по любому вопросу — от политики до способа варки гречки. Невысокая, крепко сбитая, с короткой стрижкой и громким голосом, свекровь умела заполнить собой любое пространство за считаные минуты. На семейных ужинах Юлия Михайловна говорила больше всех, перебивала, давала советы, не дожидаясь вопросов. Полина терпела — виделись нечасто, пару раз в месяц, вытерпеть два-три часа можно.

Но жить вместе — это совсем другая история.

— Кирилл, ты к чему ведёшь?

Муж поднял глаза.

— Полина, я понимаю, что это… сложная просьба. Но маме некуда идти. У неё есть квартира в Малоярославце — однушка, но там сейчас квартиранты, договор до марта. Расторгнуть можно, но нужно время. Месяц, может, два. Может, она пока у нас…

— Нет, — сказала Полина. Быстро. Почти рефлекторно.

— Полина…

— Кирилл, это моя квартира. Наш дом. Мы два года живём спокойно. Я не хочу, чтобы кто-то…

— Я не прошу навсегда. Временно. Пока квартиранты не съедут. Два месяца максимум.

Полина встала, подошла к окну. За стеклом — ноябрьская темнота, фонари, мокрый асфальт. На подоконнике стоял горшок с базиликом, который Полина вырастила из семян — зелёный, пушистый, с густым пряным запахом. Полина смотрела на базилик и думала.

Два месяца. Шестьдесят дней. Юлия Михайловна в соседней комнате. Каждый день. Каждое утро. Каждый вечер. Полина представила — и по коже пробежали мурашки.

— Я подумаю, — сказала Полина, не оборачиваясь.

Думала три дня. Кирилл не давил — ни разу не поднял тему, не напоминал, не уговаривал. Но каждый вечер Полина видела: муж не в себе. Молчаливый, рассеянный, с тёмными кругами под глазами — видно, плохо спал. Звонил матери по два раза в день, говорил коротко: «Мама, ты как? Нормально? Держись». Вешал трубку и сидел, уставившись в телефон, как в приговор.

На третий день Полина сдалась. Не потому что изменила мнение — а потому что не смогла смотреть, как Кирилл тает на глазах. Муж был хорошим человеком. Надёжным, тихим, не скандальным. И переживал за мать — искренне, по-настоящему. Отказать значило бы ударить по тому, что делало Кирилла — Кириллом.

— Ладно, — сказала Полина за ужином. — Пусть переезжает. Но — временно. Два месяца. И есть правила.

— Какие?

— Моя спальня — только моя. Не входить без стука. Мои вещи — не трогать. Кухня — общая, но готовлю я. И никаких замечаний по поводу того, как я живу. Это мой дом, Кирилл. Не её.

— Конечно, Полина. Я поговорю с мамой. Всё будет нормально.

Юлия Михайловна приехала через два дня. Два чемодана, пакет с пледом и подушкой, сумка с обувью. Вошла, огляделась, прижала руки к груди:

— Полиночка, спасибо тебе. Я знаю, что это неудобно. Постараюсь не мешать. Честное слово.

Голос свекрови звучал мягко, почти робко — так непохоже на обычную Юлию Михайловну, что Полина на секунду усомнилась в собственных опасениях. Может, всё обойдётся? Может, свекровь понимает ситуацию и будет вести себя адекватно?

Полина выделила свекрови вторую комнату — ту, которую использовали как кабинет и как гостиную. Убрала рабочий стол и кресло в спальню, постелила чистое бельё на диван, повесила новые полотенца в ванной. Старалась — по-настоящему.

Первая неделя прошла тихо. Юлия Михайловна вставала рано, варила себе кашу, мыла за собой посуду. Днём — гуляла или смотрела телевизор в своей комнате. Вечером — ужинала вместе с Полиной и Кириллом, благодарила за еду, рано ложилась. Даже помогала — протирала пыль в прихожей, вынесла мусор, погладила Кириллу рубашки. Полина расслабилась. Думала: ну вот, зря боялась. Нормальный человек. Просто попал в трудную ситуацию.

Вторая неделя — первая трещина.

Полина вернулась с работы, зашла в спальню переодеться — и остановилась. Что-то было не так. Не сразу поняла — потом разглядела: вещи в шкафу лежали иначе. Свитера, которые Полина складывала стопкой по цветам — серый, бежевый, тёмно-зелёный, — были перемешаны. Полка с бельём — аккуратно переложена, но не так, как складывала Полина. Кто-то рылся. Не грубо — аккуратно, стараясь замести следы. Но Полина замечала такие вещи — логист, привыкший контролировать порядок.

Полина вышла на кухню. Юлия Михайловна стояла у плиты, помешивая суп.

— Юлия Михайловна, вы заходили в мою спальню?

Свекровь обернулась. Лицо — невинное, брови подняты.

— Нет, что ты, Полиночка. Зачем мне в вашу спальню?

— Кто-то трогал мои вещи в шкафу.

— Может, Кирюша убирал?

— Кирилл не складывает вещи. Никогда.

— Ну, тогда не знаю. Может, показалось?

Полина не стала спорить. Вернулась в спальню, проверила шкатулку с украшениями — на месте. Ничего не пропало. Просто — кто-то лазил. Перебирал. Смотрел. Зачем? Полина не понимала. Но ощущение — как будто в твоё личное пространство вошли без спроса и потрогали каждую вещь — было мерзким. Как отпечатки чужих пальцев на чистом стекле.

Кириллу Полина не сказала. Подумала: может, и правда показалось. Может, сама переложила и забыла. Бывает.

Через три дня — снова. На этот раз Полина точно знала: утром положила на верхнюю полку шкафа шёлковый шарф — подарок подруги на день рождения. Вечером шарф лежал на нижней полке, свёрнутый не так, как сворачивала Полина. Рядом — переставленная косметичка, в которой тюбики стояли в другом порядке.

Полина промолчала. Опять. Потому что — ну что скажешь? «Вы переставили мой тюбик крема»? Звучит параноидально. А свекровь — если спросить — опять сделает круглые глаза и скажет: «Показалось, Полиночка».

Но потом начались завтраки.

Юлия Михайловна, освоившись, перестала варить себе кашу и начала завтракать вместе с Полиной. Это было бы нормально — если бы не комментарии.

— Полиночка, а ты что, так и ходишь на работу? С такой причёской?

Полина подняла глаза от чашки. Волосы были собраны в обычный хвост — как всегда по утрам.

— А что не так с причёской?

— Ну, немного… небрежно. Я в твоём возрасте каждый день укладку делала. Мужчины внимание обращают, знаешь ли.

Полина промолчала. Допила кофе. Ушла на работу.

На следующее утро:

— Полиночка, ты что в еду специи жалеешь? Я попробовала твой суп вчерашний — ни соли, ни вкуса. Кирюша, бедный, ест из вежливости.

— Юлия Михайловна, Кириллу нравится, как я готовлю. Он бы сказал, если что не так.

— Мужчины не говорят. Терпят. А потом — к маме бегут за нормальным борщом.

Полина стиснула зубы. Буквально — челюсть свело. Промолчала. Встала, убрала посуду, ушла.

И так — каждый день. Каждое утро — новый укол. То причёска не такая. То макияж слишком яркий. То юбка короткая для замужней женщины. То кофе она пьёт неправильный — растворимый, когда надо зерновой. То занавески в кухне «дешёвые». То полы плохо вымыты. Юлия Михайловна не кричала, не скандалила — нет. Свекровь действовала иначе: тихо, методично, по капле. Каждое замечание — «как маленький надрез». По отдельности — ерунда. А за месяц — «живого места не остаётся».

Кирилл ничего не замечал. Или — делал вид. Уходил на работу рано, приходил поздно, по вечерам смотрел футбол или читал новости в телефоне. Когда Полина однажды обмолвилась, что «мама немного… активная в замечаниях», муж отмахнулся:

— Она просто привыкла заботиться. Не обращай внимания, Полина.

Полина не стала объяснять, что забота и контроль — разные вещи. Что забота — это когда спрашивают, нужна ли помощь. А контроль — это когда лезут в чужой шкаф и критикуют чужую причёску.

А потом был тот вечер.

Полина задержалась на кухне — мыла посуду после ужина. Кирилл ушёл в ванную, Юлия Михайловна — в комнате. Полина уже заканчивала, когда услышала голоса — из коридора, приглушённые. Видимо, свекровь поймала сына на выходе из ванной.

— Кирюша, я тебе давно хотела сказать, — голос Юлии Михайловны был вкрадчивым, негромким, но Полина слышала каждое слово — акустика в коридоре хорошая. — Ты, конечно, взрослый мужчина, сам решаешь. Но я — мать. Я вижу. Полина — не та женщина, которая тебе нужна.

Полина замерла у раковины. Руки — в мыльной пене, губка — в воздухе, вода — бежит.

— Мама, ну что ты начинаешь…

— Не перебивай. Я серьёзно. Ни готовить не умеет нормально, ни убираться, ни одеваться. Квартира, конечно, её — и она тебе это при каждом удобном случае напомнит. Ты для неё — приложение. А ты достоин лучшего. Я столько лет тебя растила…

— Мама, хватит.

— Кирюша, послушай мать. Я жизнь прожила. Я вижу людей. Полина — расчётливая, холодная. Тебе нужна тёплая женщина. Домашняя. Не эта…

— Мама. Хватит. Я не буду это обсуждать.

Шаги. Дверь спальни закрылась. Юлия Михайловна постояла в коридоре — Полина слышала, как свекровь тяжело вздохнула, — и ушла к себе.

Полина выключила воду. Положила губку. Вытерла руки полотенцем — медленно, аккуратно, палец за пальцем. Внутри всё горело — не огнём, а чем-то более едким, как кислота. «Холодная». «Расчётливая». «Не та женщина». Каждое слово свекрови впилось, как заноза, и сидело глубоко, не вытащить.

Полина ждала. Весь вечер, всю ночь — ждала, что Кирилл расскажет. Сядет рядом и скажет: «Полина, мама наговорила ерунду, не слушай». Или хотя бы: «Мне неловко, но мама сказала кое-что неприятное». Хоть что-то. Хоть слово.

Кирилл не сказал ничего. Лёг, поцеловал жену, пожелал спокойной ночи и уснул. Как будто ничего не произошло. Как будто слова матери — «не та женщина» — просто исчезли, растворились в воздухе.

Полина лежала в темноте и смотрела в потолок. И думала: вот так это работает. Свекровь говорит гадости — а муж молчит. Не поддерживает, но и не опровергает. Молчание — это тоже позиция. Молчание — это разрешение.

Следующие дни Полина ходила по квартире, как «по минному полю». Каждое утро — завтрак с Юлией Михайловной, которая продолжала комментировать всё, от одежды до способа нарезки хлеба. Каждый вечер — тишина с Кириллом, который всё ещё не нашёл слов. Полина чувствовала, как внутри сжимается пружина — туго, с каждым витком, — и понимала: когда разожмётся, будет громко.

Суббота. Первая декабрьская суббота — холодная, белая, с первым снегом за окном. Полина приняла душ, завернулась в халат, прошла по коридору к спальне. Толкнула дверь — и остановилась.

Юлия Михайловна стояла у открытого шкафа Полины. Свекровь склонилась над нижней полкой, где Полина хранила шкатулку с украшениями. Крышка шкатулки была открыта. В руках Юлии Михайловны — серьги: серебряные, с бирюзой, подарок мамы на тридцатилетие. Свекровь рассматривала серьги на свету, поворачивая так и эдак, — и даже не услышала, как Полина вошла.

Полина стояла в дверном проёме. Волосы мокрые, капли стекают по шее, ноги босые на холодном полу. И внутри — тишина. Не та тишина, которая бывает от растерянности. Другая. Тишина перед ударом.

— Юлия Михайловна.

Свекровь вздрогнула. Обернулась. Серьги в руке — даже не попыталась спрятать. Лицо — ни капли смущения. Только раздражение, как у человека, которого отвлекли от важного дела.

— О, Полиночка. Я тут просто… смотрела. Красивые серёжки. Это серебро?

Полина вошла в комнату. Закрыла дверь. Подошла к свекрови — близко, на расстояние вытянутой руки. И сказала — не громко, не крикливо, но так, что каждое слово впечатывалось в воздух, как штамп в документ:

— Ещё раз полезешь в мой шкаф — будешь жить на лестнице.

Юлия Михайловна отшатнулась. Серьги выскользнули из пальцев, звякнули о паркет.

— Ты… ты как со мной разговариваешь?

— Так, как вы заслужили. Положите серьги на место и выйдите из моей комнаты.

— Да кто ты такая, чтобы мне указывать?! — голос свекрови мгновенно набрал громкость, как будто кто-то повернул регулятор до упора. — Я — мать твоего мужа! Я тебе в матери гожусь! И ты смеешь…

— Я — хозяйка этой квартиры. Собственница. Человек, который вас приютил, когда вас выгнал собственный сын. И вместо благодарности вы роетесь в моих вещах, трогаете мои украшения и рассказываете Кириллу, что я — плохая жена.

Юлия Михайловна осеклась. На секунду — только на секунду — в глазах свекрови мелькнуло что-то похожее на испуг. Значит, не знала, что Полина слышала тот разговор в коридоре. Но испуг исчез мгновенно, сменившись привычной агрессией.

— Я говорила правду! И буду говорить! Кирюша заслуживает нормальную женщину, а не…

— Кирилл! — позвала Полина, не повышая голоса.

Шаги в коридоре. Муж появился в дверях в домашних штанах и футболке. Посмотрел на мать — красную, трясущуюся, стоящую у открытого шкафа жены. На Полину — бледную, мокрую после душа, с таким выражением лица, которого Кирилл, пожалуй, не видел за весь период брака.

— Что происходит?

— Твоя мать рылась в моём шкафу, — сказала Полина ровно. — Держала в руках мои серьги. Это не первый раз — я замечала переложенные вещи уже три недели. И, Кирилл, — Полина посмотрела мужу в глаза, — я слышала, что Юлия Михайловна говорила тебе в коридоре на прошлой неделе. Про то, что я — не та женщина. Что ты достоин лучшего. Что я холодная и расчётливая. Ты промолчал тогда. Не промолчи сейчас.

Кирилл переводил взгляд с жены на мать. Юлия Михайловна бросилась к сыну, схватила за руку:

— Кирюша! Ты же видишь, как она со мной! Я же мать! Я тебя растила, ночей не спала! А эта… эта…

— Мама, — Кирилл мягко, но твёрдо высвободил руку. — Подожди.

Муж шагнул вперёд. Не к матери — к жене. Встал рядом с Полиной. Повернулся к Юлии Михайловне.

И вот тут — Полина потом признавалась себе — вот тут она задержала дыхание. Потому что не знала, что сделает Кирилл. Два месяца муж молчал, не вмешивался, уходил от конфликта. Два месяца Полина терпела одна. И сейчас — сейчас всё решалось.

— Мама, — Кирилл говорил спокойно, без крика, — ты рылась в вещах моей жены. В её шкафу. В её спальне. В её квартире. Это — недопустимо.

— Кирюша…

— Подожди. Я не закончил. Полина имела полное право возмутиться. Более того — Полина терпела дольше, чем должна была. И то, что ты говорила мне о жене в коридоре, — что «Полина не та женщина», — это, мама, неправда. Полина — именно та женщина. Моя жена. И ты будешь её уважать. Или…

— Или что?! — Юлия Михайловна выпрямилась, вздёрнув подбородок. — Выгонишь мать? Как Артём?

— Артём тебя выгнал, потому что ты делала у него то же самое, что делаешь здесь. Лезла не в своё дело, критиковала, контролировала. Мама, я люблю тебя. Но жить так — нельзя.

Юлия Михайловна побелела. Губы задрожали. Глаза наполнились слезами — настоящими, не показными. Она стояла посреди чужой спальни, среди чужих вещей, и впервые, может быть, за много лет — не знала, что сказать.

— И что теперь? — голос Юлии Михайловны стал тихим, надтреснутым.

— Теперь — я сниму тебе комнату, — сказал Кирилл. — Нормальную, в коммунальной квартире, здесь, в Калуге. Недалеко от нас. Буду навещать, помогать с продуктами. Но жить вместе мы больше не можем. Ты не смогла, мама, — уважать чужие границы. Ни у Артёма, ни здесь.

— Ты выбираешь жену, а не мать, — Юлия Михайловна сказала это не с яростью — с горечью. Глубокой, тяжёлой горечью.

— Я выбираю справедливость, — ответил Кирилл. — Полина пустила тебя в свой дом. Свой. Не мой, не наш — её. И ты отплатила тем, что рылась в вещах, оскорбляла и настраивала меня против собственной жены. Я не выбираю между вами. Я выбираю правильное.

Юлия Михайловна вышла из спальни. Молча. Прошла в свою комнату, закрыла дверь. За дверью — тишина. Ни плача, ни крика. Просто тишина.

Кирилл повернулся к Полине.

— Прости, что молчал. Когда мама говорила про тебя тогда… я должен был сказать ей сразу. И тебе — тоже. Я… испугался. Не хотел скандала. А вышло хуже.

Полина смотрела на мужа. На его лицо — виноватое, серьёзное, повзрослевшее за последние пять минут. И впервые за два месяца Полина почувствовала, что рядом — не просто человек, который делит с ней жильё, а партнёр. Который наконец-то выбрал.

— Спасибо, — сказала Полина. — Что встал рядом.

— Я должен был раньше.

— Да. Но ты встал. Это главное.

Следующая неделя была тяжёлой. Юлия Михайловна ходила по квартире с лицом человека, приговорённого к ссылке. Не разговаривала — ни с Полиной, ни с Кириллом. Готовила себе отдельно, ела в комнате, выходила из неё только в ванную и на кухню. Иногда Полина слышала, как свекровь разговаривает по телефону — с подругой, видимо, — и пересказывает свою версию событий: «Невестка выживает… Кирюша под каблуком… Выбросили мать на улицу». Полина не вмешивалась. Пусть рассказывает.

Кирилл нашёл комнату за три дня. Коммуналка на Театральной — старый фонд, высокие потолки, большая светлая комната с эркером. Соседи — пожилая пара, тихие, интеллигентные. Двенадцать тысяч в месяц. Кирилл был готов платить.

— Мама, я присмотрел комнату. Хорошая, чистая, рядом магазин и аптека. Поедем, посмотришь.

— Я никуда не поеду.

— Мама.

— Не поеду, и всё! Это жестоко, Кирилл! Мать — на коммуналку! Тебе не стыдно?

— Стыдно мне за то, что я два месяца молчал, когда ты обижала мою жену. А комната — это нормально. Временно. Пока квартиранты не съедут из Малоярославца.

Юлия Михайловна плакала. Причитала. Звонила Артёму — Артём не взял трубку. Звонила подруге — та сочувствовала, но помочь не могла. Звонила каким-то дальним родственникам — результат тот же. Свекровь перепробовала все рычаги: слёзы, обиды, молчание, демонстративные вздохи. Кирилл держался.

Через неделю Юлия Михайловна собрала чемоданы. Те же два, с которыми приехала. Плюс пакет с пледом, плюс сумка с обувью. Полина не провожала — ушла на кухню, чтобы не стоять над душой. Кирилл вызвал такси, помог спустить вещи. У двери свекровь обернулась — посмотрела на Полину, которая вышла в коридор.

— Ты добилась своего, — сказала Юлия Михайловна. Без злости. С усталостью.

Полина не ответила. Не потому что нечего было сказать — а потому что любой ответ прозвучал бы как оправдание. А оправдываться было не за что.

Дверь закрылась.

Полина стояла в прихожей и слушала тишину. Другую тишину — не ту, тяжёлую, напряжённую, которая висела в квартире последние два месяца. Лёгкую. Чистую. Как после дождя.

Вечером Кирилл вернулся из коммуналки — помог матери разложить вещи, купил продуктов, проверил, что плита работает.

— Как она? — спросила Полина.

— Обижена. Но устроится. Комната хорошая. Соседи нормальные.

— Ты будешь навещать?

— Раз в неделю. Может, чаще. Полина… ты не думай, что я мать бросил. Я просто…

— Я знаю. Ты не бросил. Ты провёл границу. Это разное.

Кирилл сел на диван, привалился к Полине плечом. Полина не отодвинулась — прижалась. Сидели так, молча, минут десять. В окне — фонари, снег, декабрьский город. На кухне — остывший чайник, немытые чашки. Потом разберутся. Не сейчас.

— Полина, — сказал Кирилл тихо. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Давно нужно. Мама тогда… в коридоре… Она сказала, что ты — не та женщина. Так вот. Ты — та. Та самая, другой мне не нужно. И мне жаль, что я не сказал этого раньше.

Полина закрыла глаза. Слова мужа легли на то место, где два месяца саднила рана от слов свекрови. Не залечили — но стало легче.

В январе квартиранты из Малоярославца съехали досрочно — нашли жильё побольше. Юлия Михайловна перебралась в свою однушку. Кирилл ездил помогать с переездом, Полина — нет. Не из вредности. Просто — не нужно было. Свекровь и невестка негласно договорились: на расстоянии.

Кирилл навещал мать по воскресеньям, привозил продукты, чинил что-нибудь по мелочи. Полину Юлия Михайловна больше не критиковала — при редких встречах на семейных ужинах в кафе вела себя сдержанно, почти вежливо. Не тепло — но корректно. И Полину это устраивало. Тепло — это для тех, кому доверяешь. А доверие — это то, что Юлия Михайловна потеряла, когда полезла в чужой шкаф.

Февральским вечером Полина пришла с работы, скинула сапоги, прошла на кухню. Чайник, кофе, тишина, все на своих местах.

Кирилл вернулся через полчаса, принёс пиццу и какой-то фильм на флешке. Ужинали на диване, из коробки, роняя крошки на плед. Смеялись. Обычный вечер. Самый обычный — и именно поэтому лучший.

Полина подумала: вот оно. Вот так и должно быть. Свой дом, свои стены, свои правила. И рядом — человек, который наконец-то понял, что защищать семью — это не только зарабатывать и чинить кран. Это ещё и уметь сказать матери: «Стоп. Здесь — граница».

Шкаф в спальне был закрыт. Шкатулка с украшениями — на месте. Серьги с бирюзой — мамин подарок — лежали в бархатной ячейке, нетронутые. И больше — никто — не лез.