Нина Петровна как раз раскладывала по кухонным полкам свои баночки — уверенно, с хозяйским размахом, будто пришла не «на пару дней», а как минимум принимать квартиру у застройщика.
— Я делаю порядок, — отозвалась свекровь и поставила на полку стеклянную ёмкость с чем-то коричневым. — У вас тут всё как попало. Специи вперемешку с крупами, крупы вперемешку с… чем это вообще? «Киноа». Смешное слово. В нормальном доме такое не водится.
— В нормальном доме, — Софья кивнула на баночку, — не появляется чужой уксус в шкафу без спроса.
— Чужой? — Нина Петровна развернулась на пятках. — Я, значит, теперь чужая. Прекрасно. Лёша! — громко позвала она, не отрывая от Софьи глаз. — Иди сюда. Послушай, что твоя жена говорит.
Из комнаты донёсся звук, который в приличном обществе называется «лень пытается стать движением»: шаркнуло, кашлянуло, затихло. Алексей вышел не сразу. Когда вышел — уже с телефоном, как с пропуском в реальность.
— Что случилось? — спросил он с тем выражением лица, будто его выдернули из очень важного разговора с интернетом.
— Случилось то, что твоя мама переселилась к нам, как в гостиницу без регистрации, — ответила Софья. — И уже неделю ведёт себя так, будто я тут квартирантка, а она — управдом.
Нина Петровна всплеснула руками.
— Неделю? Я приехала в прошлую субботу. И вообще, я мать. Я не «переселилась». Я к сыну.
— К сыну — это к сыну, — спокойно сказала Софья. — А в мою кухню, где ты переставляешь всё под себя, — это уже ко мне. И, представь себе, у меня есть мнение.
— У неё мнение, — повторила свекровь таким тоном, будто Софья сказала «у меня есть хвост». — Лёша, ты слышишь? У твоей жены мнение. Сейчас она скажет, что ей неудобно, что я здесь. А потом — что я вообще мешаю ей жить.
Алексей почесал переносицу. Его любимый жест, когда он собирался ничего не решать.
— Соф… ну давай без… — начал он, но не смог подобрать слово. «Скандала» он боялся произнести, как будто слово могло материализоваться и разбить ему чашку о лоб.
— Без чего? — Софья улыбнулась. — Без того, чтобы я называла вещи своими именами?
— Ты сама всё драматизируешь, — сказал Алексей и сразу же уткнулся взглядом в экран, как в молитвенник. — Мама поживёт немного и уедет.
— Немного — это сколько? — Софья подняла брови. — Два дня? Неделю? До пенсии? До твоего просветления?
— Не язви, — резко вмешалась Нина Петровна. — У вас, между прочим, ипотека. И если ты так уверенно разговариваешь, значит, забыла, кто помогал с первым взносом.
Софья замолчала. Не потому что нечего было сказать — как раз потому, что было слишком много. И всё это «слишком много» хотелось сказать одним движением, но Софья знала: одно движение — и понесётся такое, что потом не соберёшь.
Она обернулась к холодильнику, открыла дверцу и уставилась внутрь, словно там мог лежать ответ. Внутри стояли аккуратные контейнеры, подписанные маркером. Это была её маленькая религия — порядок и контроль. Потому что в остальном всё часто разваливалось.
— Лёш, — сказала она наконец, не закрывая холодильник. — Давай честно. Мама твоя приехала «на пару дней». Потом «пока не решит дела». Потом «пока не найдёт жильё». Теперь выясняется — «пока ипотека». Это как вообще?
Нина Петровна перебила:
— Да что вы все как с цепи сорвались! Я пришла помочь. Вы сами вечно заняты: она со своей работой, ты со своими… делами. А дом — он требует руки. Женской.
— Вот сейчас было обидно, — сказала Софья и закрыла холодильник так аккуратно, что даже дверца не стукнула. — Женская рука у меня есть. Только почему-то её всё время пытаются отнять и заменить на вашу.
Алексей вздохнул так, будто в комнате внезапно выключили кислород.
— Соф, ну что ты начинаешь… У мамы реально временные трудности. Ей надо где-то…
— Снять комнату? — подсказала Софья. — Как взрослому человеку. Временные трудности решаются временными решениями. А не тем, что мы живём втроём в двушке и делаем вид, что это «просто семейно».
— В двушке? — обиделась Нина Петровна. — У вас, между прочим, кухня большая. И лоджия. С лоджией можно что-то придумать.
— Мне не надо «что-то придумывать» с лоджией, — холодно сказала Софья. — Мне надо, чтобы вы уважали мой дом.
— Твой дом? — свекровь усмехнулась. — Ты это слышал, Лёша? Это её дом. А ты, значит, кто? Гость?
Софья посмотрела на мужа. И в этом взгляде было всё: усталость, просьба, надежда — и ещё маленькая, совсем маленькая капля злости на себя: зачем она снова ждёт, что он станет взрослым.
Алексей отвёл глаза.
— Ладно… давайте потом, — пробормотал он. — У меня созвон через двадцать минут.
И ушёл. Просто ушёл в комнату, оставив женщин друг напротив друга, как оставляют двух собак на поводках и надеются, что они «сами разберутся».
Нина Петровна медленно выдохнула и стала снова расставлять баночки.
— Вот видишь, — сказала она почти ласково. — Он устал. А ты его добиваешь.
Софья улыбнулась. Той улыбкой, которая не обещает ничего хорошего.
— Я его не добиваю, Нина Петровна. Я просто перестаю его спасать.
Вечером был стол. Не потому что праздник, а потому что Нина Петровна считала: если в доме нет стола — значит, в доме нет приличия. А если нет приличия — значит, хозяйка не справляется, и это уже почти повод для нравственного протокола.
Софья весь день моталась между работой, магазином и тем странным внутренним ощущением, будто она живёт не в квартире, а в аккуратно оформленной осаде.
На столе стояли салаты, нарезка, чайник, тарелки — и та самая скатерть, которую Софья гладила так тщательно, будто пыталась выгладить не ткань, а собственную жизнь.
— Нина Петровна, вам… — Софья запнулась и быстро подставила нейтральное: — вам вот это или вот это?
— А можно просто нормальную еду? — свекровь даже не посмотрела. — У тебя вечно всё с выкрутасами. То «соус», то «заправка». Женщина должна уметь просто накормить семью.
Софья села. Рядом Алексей, напротив Нина Петровна и две её подруги, которых она привела без предупреждения: «Они мимо были». Подруги были похожи друг на друга, как разные варианты одной и той же недоброжелательности.
Раиса Львовна — губы бантиком, взгляд колючий. Лидия Сергеевна — смешливая, но смех у неё был такой, будто она заранее знает, что сейчас будет неприятно — и ей уже весело.
— Софочка, — протянула Раиса Львовна, — вы всегда так стараетесь?
Софья поняла: вот оно. Пошло.
— В каком смысле? — спросила она ровно.
— Ну… скатерть, подача, эти ваши баночки… — Раиса Львовна слегка наклонила голову, как будто примерялась. — Это же не конкурс. Мы пришли просто посидеть. По-домашнему.
— По-домашнему, — повторила Софья. — Это когда человек приходит в дом и ведёт себя как гость, а не как комиссия.
Лидия Сергеевна прыснула.
— Ой, ну не надо так серьёзно. Мы же шутим.
— Я тоже шучу, — сказала Софья. — Просто у меня шутки не всегда смешные для тех, кто привык командовать.
Нина Петровна сделала вид, что не услышала, и повернулась к сыну:
— Лёша, ну скажи ей. Она же нервная. Ей вредно.
Софья дернулась: «Ей вредно» прозвучало так, будто Софья — холодильник, который надо выключать от перепада напряжения.
Алексей поднял голову.
— Соф, давай без… — снова начал он, и снова повис в пустоте.
— Без чего? — Софья повернулась к нему. — Ты можешь один раз закончить фразу?
Он раздражённо махнул рукой:
— Да без вот этого всего. У нас гости.
— У нас, — повторила Софья, — гости. Ты слышишь? У нас. Не у твоей мамы. Не у её подруг. У нас.
Раиса Львовна сказала сладко:
— Ой, какие вы собственнические. Молодая жена, что ли?
— Молодая, — согласилась Софья. — И ещё не научилась жить так, чтобы меня тихо обсуждали в коридоре, а муж говорил: «Ну потерпим».
Тишина ударила по столу, как ложка по стеклу.
Нина Петровна прищурилась.
— Что ты сказала?
— Я сказала: «потерпим» — это не позиция. Это способ не выбирать.
Алексей покраснел.
— Софа…
— Нет, Лёш. Не «Софа». — Софья поднялась. — Я сейчас приду. Надо чай поставить.
Она ушла на кухню и встала у раковины. Вода шла, бокал звенел, руки делали привычные движения, а внутри нарастало то самое спокойствие, которое приходит перед большими решениями. Перед тем, как ты больше не собираешься быть удобной.
И тут — как по расписанию — из коридора донеслось шептание. Не громкое, но слышное. Именно такое, чтобы его можно было при желании «не заметить».
— И вот на такую он… — сказала Нина Петровна, и в её голосе было презрение, которое она считала правом. — Помнишь Светочку? Вот это была женщина: тихая, умная, без этих… украшательств.
— Ну да, — ответила Раиса Львовна. — А эта шумная. Вечно с этими своими… «вкусами». С ней не отдохнёшь.
Софья замерла. Она бы даже рассмеялась, если бы внутри не стало так пусто, что смеяться было нечем.
И тогда прозвучало самое страшное — тихо, лениво, почти привычно:
— Да ладно вам… — это сказал Алексей. — Я уже привык. Нормально. Потерпим.
Софья медленно выключила воду.
«Потерпим».
Не «разберёмся», не «я с тобой», не «не говорите так». А: «потерпим».
Как будто она — неудобная мебель. Как будто её можно переждать.
Она вернулась в комнату с чайником и поставила его на стол аккуратно, даже слишком аккуратно. У неё было это умение: внешне держать форму, когда внутри всё уже идёт трещинами.
— Чай, — сказала она. — Кому?
— Мне, — отозвалась Нина Петровна и добавила: — только не крепкий. И без твоих трав. Обычный.
— Конечно, — кивнула Софья. — Обычный. Как жизнь, которую мне предлагают.
Ночью Алексей пытался говорить так, как говорят люди, которые хотят, чтобы проблема испарилась от слов.
— Ну ты же понимаешь, мама… у неё характер, — начал он, лежа на диване. Он называл это «лежать рядом», хотя на самом деле он лежал рядом с телефоном. Софья лежала рядом с тишиной.
— Лёш, — Софья смотрела в потолок, — ты когда последний раз слышал, как твоя мама говорит обо мне нормально?
— Да она просто… переживает. Ей непривычно.
— Ей непривычно, что я существую? — Софья повернулась на бок. — Или что я не молчу?
— Ты всё утрируешь.
— Я ничего не утрирую. Я слышала, что ты сказал.
Алексей напрягся.
— Что?
— «Потерпим».
Он замолчал. Потом вздохнул, будто ему сейчас объяснят, что он виноват, и это будет неприятно.
— Ну… я сказал, чтобы они отстали. Ты же знаешь, мама… если её остановить, будет хуже.
— Хуже кому? — спросила Софья. — Тебе? Маме? Подругам? Мне хуже уже.
— Соф, ну ты тоже… — он повернулся к ней и попытался улыбнуться. — Ты тоже иногда провоцируешь.
— Я провоцирую тем, что хочу нормального отношения? — Софья засмеялась, но в смехе не было веселья. — Слушай, давай договоримся: я больше не буду провоцировать. Я просто перестану участвовать.
— В чём участвовать?
— В вашем спектакле, где мама — главная, ты — человек с невидимым голосом, а я — обслуживающий персонал, который ещё должен улыбаться.
Алексей сел.
— Ты драматизируешь.
— Ты повторяешь одно и то же, — устало сказала Софья. — Это как кнопка. Нажал — и надеешься, что я выключусь.
Он хотел что-то ответить, но телефон пискнул — и Алексей автоматически потянулся к нему. Софья посмотрела на этот жест и внезапно поняла, что именно её убивает: не свекровь даже. А то, что муж каждый раз выбирает не её. Выбирает удобство. Выбирает тишину. Выбирает «лишь бы не было неприятно».
— Знаешь, — сказала она спокойно, — когда-нибудь ты выберешь себя. И останешься с собой. И это будет твоё самое честное решение.
— Ты угрожаешь? — Алексей поднял глаза.
— Нет. Я просто предупреждаю, — Софья встала и ушла на кухню.
Она достала из шкафа пакет с крупой, которую Нина Петровна называла «смешным словом», и поставила на стол. Потом достала два счёта: за квартиру и за интернет. Потом — распечатку по ипотеке. Всё это лежало кучей, как документы на развод с собственными иллюзиями.
И тут ей пришла в голову мысль, от которой она сначала даже улыбнулась: «А ведь если я уйду, они быстро поймут, что порядок — это не баночки. Это работа. Это мозги. Это ответственность».
Мысль была злорадная, но честная.
Утро началось с громкого разговора по телефону. Нина Петровна разговаривала так, будто стен в квартире не было, а были только зрители.
— Да, представляешь, — говорила она, — у них в доме всё на показ. Вчера стол — как в ресторане, а сегодня даже нормально позавтракать нельзя. Я встала — тишина, сын голодный, она спит. И всё это называется «современная семья».
Софья лежала и считала вдохи. Один, два, три… На шестом она поняла, что если продолжит лежать, то начнёт ненавидеть не только Нину Петровну, но и себя — за то, что терпит.
Она вышла на кухню.
— Доброе утро, — сказала Софья сухо.
— Очень сомневаюсь, — ответила Нина Петровна, не отнимая телефона от уха, и добавила в трубку: — Да-да, я потом перезвоню.
Положила телефон, посмотрела на Софью оценивающе.
— Ты могла бы хотя бы к чаю что-то купить.
— Я могла бы много чего, — сказала Софья. — Например, жить спокойно. Но вы решили иначе.
— Ты всегда такая резкая? — Нина Петровна сложила руки на груди. — Неудивительно, что у вас с Лёшей… сложности.
Софья медленно улыбнулась.
— Вы сейчас намекаете, что знаете про наши «сложности» больше, чем я?
Нина Петровна слегка замешкалась — ровно на секунду. Этой секунды Софье хватило, чтобы внутри щёлкнуло: ага.
— Я просто вижу, — сказала свекровь уже мягче. — Я женщина взрослая. Не слепая.
— Тогда вы видите и другое, — Софья подошла ближе. — Вы видите, что вы здесь лишняя.
— Лишняя? — возмутилась Нина Петровна. — Это у тебя язык лишний. Ты забыла, кто ты в этой семье?
— Я в этой семье была женой, — сказала Софья. — А сейчас я здесь человек, который платит половину ипотеки и весь быт. И я больше не согласна жить так, как вам удобно.
— Ты хочешь выгнать меня? — Нина Петровна повысила голос. — Мать твоего мужа?
— Я хочу, чтобы вы уехали. Сегодня.
— Пусть Лёша решает, — Нина Петровна кивнула в сторону комнаты. — Он мужчина.
Софья рассмеялась коротко.
— Он не мужчина. Он человек, который всё время «потом». Но хорошо. Пусть решает.
Алексей вышел, как всегда, с телефоном.
— Что опять?
— «Опять» то, что твоя мама уезжает, — сказала Софья. — Сегодня.
— Ты… серьёзно? — Алексей моргнул.
— Абсолютно.
— Соф, ну это же… — он поискал слова. — Ну нельзя так.
— Можно, — сказала Софья. — Это мой дом тоже. И я не подписывалась на совместное проживание с человеком, который меня унижает и ещё приводит сюда свою аудиторию.
Нина Петровна вмешалась:
— Ты слышишь, как она разговаривает? Она разрушает семью.
Софья посмотрела на мужа.
— Лёш, скажи честно. Ты хочешь, чтобы мама жила с нами?
Алексей замялся. И в этом замешательстве было больше правды, чем во всех его «давай потом».
— Ну… временно… пока она…
— Пока она что? — Софья не дала ему уйти в туман. — Пока она найдёт жильё? Пока привыкнет? Пока мы с тобой окончательно перестанем быть парой?
Алексей раздражённо выдохнул:
— Ты опять всё доводишь до крайности.
Софья очень осторожно не сказала одно слово, которое крутилось на языке — и заменила его другим:
— Я довожу до ясности.
Нина Петровна победно сказала:
— Вот. Он понимает. А ты — нет. Лёша, собирай мне вещи.
И тут Софья сделала то, что сама от себя не ожидала: она молча вышла в коридор, достала из шкафа дорожную сумку и начала складывать туда Нинины вещи. Спокойно, без бросков, без театра.
— Ты что делаешь?! — взвилась Нина Петровна.
— Помогаю, — ответила Софья. — Вы же приехали «помочь». Вот я теперь тоже помогаю. Мы же семья. По-домашнему.
Алексей стоял у стены, как подросток, которого застукали не там и не с теми.
— Софа, ну ты… — начал он.
— Выбирай, — сказала Софья, застёгивая сумку. — Мама уходит. Или я.
— Ты ставишь ультиматум? — Алексей побледнел.
— Нет, — Софья подняла на него глаза. — Я ставлю точку.
В комнате было тихо. Даже Нина Петровна молчала. Видимо, впервые за долгое время она столкнулась с тем, что чужая женщина не собирается быть ковриком у порога.
Алексей сглотнул.
— Мне надо подумать.
— Конечно, — кивнула Софья. — Тебе всегда надо подумать. Только пока ты думаешь, жизнь проходит.
И тогда он сделал свой выбор. Тот самый, который давно был сделан — просто не произнесён.
Он подошёл к матери, взял сумку.
— Мам… пойдём.
Нина Петровна подняла подбородок так, будто выиграла суд.
— Ну и правильно. Пойдём, сынок. Оставим её со своей гордостью.
Они ушли. Дверь закрылась. И в квартире наступила тишина — не та, что давит, а та, в которой слышно собственное дыхание.
Софья села на кухне, посмотрела на стол, на свои баночки, на ровную скатерть — и вдруг впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. Смешно, но ей стало легче даже от того, что никто не комментирует, как у неё стоит соль.
Через час пришёл мастер по замкам.
— Менять? — спросил он буднично.
— Да, — ответила Софья. — И сделайте так, чтобы старый ключ больше никого не радовал.
— Понятно, — кивнул мастер. — Частая история.
Софья хмыкнула.
— У нас в стране вообще много частых историй. Просто не все решаются закончить.
На третий день свободы Софья наконец собралась на работу без ощущения, что идёт на фронт. Она даже накрасила губы — не ярко, а так, чтобы самой себе понравиться.
А вечером, когда она вернулась, в дверь позвонили.
Софья открыла — и увидела девочку. Молодую. Лет двадцати с небольшим. В дешёвом пуховике, с рюкзаком, с лицом человека, который не понимает, почему его сейчас будут ругать, но уже внутренне приготовился.
— Здравствуйте… — сказала девочка. — Вы Софья?
— Да, — ответила Софья. И сразу же насторожилась: слишком уверенно девочка назвала её имя. Значит, пришла не ошибочно.
— Я Маша, — сказала девочка и сглотнула. — Я… я от Алексея.
Софья молча отступила на шаг и жестом показала: говори.
Маша вдохнула, выдохнула, словно прыгала в воду, и выпалила:
— Я жду от него ребёнка.
Софья не пошатнулась. Она просто очень медленно закрыла дверь, оставив Машу в прихожей, потому что на лестничной клетке такие слова не говорят — там слишком много чужих ушей.
— От него, значит, — повторила Софья, как будто пробовала фразу на вкус. — И что дальше?
Маша нервно улыбнулась:
— Нина Петровна сказала, что я могу… пожить тут немного. Пока мы всё решим.
Софья почувствовала, как внутри поднимается не истерика даже — а холодная, ясная ярость. Та самая, которая помогает не расплакаться, а действовать.
— Прекрасно, — сказала Софья. — Нина Петровна у нас теперь распределяет жильё. Как администрация района.
Маша прижала рюкзак к себе.
— Я не знала, что вы… что он… — она запнулась. — Мне говорили, что у вас всё плохо. Что вы уже почти разошлись. Что он тут не живёт. Что вы… как это… сами по себе.
— Я — да, — сказала Софья. — Сами по себе. С сегодняшнего дня особенно.
Маша заёрзала.
— Мне правда некуда. Я снимаю комнату, но хозяйка… ну, она сказала, что с ребёнком нельзя.
Софья усмехнулась — коротко, без радости.
— Хозяйка комнаты честнее, чем твой мужчина. Представь себе.
Маша опустила глаза.
— Он обещал, что всё будет нормально. Что он снимет нам квартиру. Что он… он говорил, что вы его не понимаете. Что вы… — она замолчала, увидев лицо Софьи.
— Что я что? — мягко спросила Софья, и от этой мягкости Маше стало ещё страшнее.
— Что вы всё контролируете. Что вам ничего не нравится. Что вы постоянно недовольны.
Софья кивнула.
— Да. Я контролировала. И знаешь, почему? Потому что если я не контролировала, то в нашем доме всё превращалось в «само как-нибудь». А «само как-нибудь» — это любимый стиль твоего Алексея.
Маша сжала губы.
— Я не хотела разрушать…
— Не ври, — спокойно сказала Софья. — Не мне, хотя бы себе. Ты взрослый человек. Ты знала, что он женат?
Маша тихо сказала:
— Знала.
— Вот. Значит, ты не «не хотела». Ты просто надеялась, что тебя выберут. Это понятнее.
Маша всхлипнула.
— Я думала, он хороший. Он такой спокойный.
Софья чуть наклонила голову.
— Он не спокойный. Он удобный. Для себя. Он всегда будет там, где проще. Там, где его меньше трогают. Там, где ему можно сказать: «потерпим» — и дальше жить, как будто ничего.
Маша молчала, и в её молчании было столько растерянности, что Софья неожиданно почувствовала к ней не жалость даже — а усталое сочувствие, как к человеку, который тоже попался на красивую упаковку.
— Сядь, — сказала Софья. — На пять минут. Не потому что ты мне нравишься, а потому что на лестнице стоять глупо.
На кухне Маша держала кружку двумя руками, как будто кружка могла её спасти.
— Он купил пинетки, — вдруг сказала она. — Я даже… я поверила.
Софья не выдержала и рассмеялась.
— Пинетки! — она покачала головой. — Лёша обожает покупать символы вместо действий. Мне он в своё время купил красивый блокнот «для планов». И знаешь, что он туда записал? Ничего.
Маша подняла глаза:
— Что мне делать?
Софья вздохнула.
— Первое: перестань слушать Нину Петровну. Она использует людей как инструменты. Сегодня ты для неё инструмент, завтра — расходный материал. Второе: иди к Лёше. Пусть он решает. Третье: не пытайся поселиться у меня. У меня нет к тебе злости, но у меня есть гра… — Софья поймала себя и быстро поправилась: — у меня есть пределы терпения. И они уже закончились.
Маша вздрогнула:
— Вы меня выгоняете?
— Я тебя не впускаю, — спокойно сказала Софья. — Разница огромная. Я не обязана продолжать его историю на своей территории.
Маша встала, словно её подняли невидимой рукой.
— А если он… вернётся к вам?
Софья посмотрела на неё долго.
— Тогда я буду совсем дурой, — сказала она. — Но я стараюсь не повторяться.
Маша кивнула и пошла к двери. На пороге обернулась:
— Вы… вы сильная.
Софья усмехнулась:
— Я просто устала быть удобной.
Алексей позвонил вечером. Конечно. Не «прости», не «нам надо поговорить», а сразу — как человек, которого лишили привычной функции в быту.
— Софа, ты что творишь?! — голос был злой, но злость у него была не мужская, а детская: «как ты посмела убрать мои игрушки».
Софья включила громкую связь и начала наливать себе чай. Делала это медленно — не из издёвки, а чтобы не сорваться.
— Я творю тишину, Лёш. Рекомендую попробовать.
— Ты выгнала Машу?!
— Она не жила у меня, чтобы я её «выгнала», — спокойно ответила Софья. — Она пришла с твоей мамой в голове и с твоими обещаниями в кармане. Я вернула её по адресу.
— Она беременна!
— Поздравляю ещё раз. Только это не делает мою квартиру общежитием имени Нины Петровны.
Алексей шумно вдохнул.
— Ты вообще понимаешь, что делаешь? Мама в шоке. Маша в истерике.
— А я где в этой схеме? — спросила Софья. — Я кто? Технический персонал вашего спектакля?
— Да никто тебя не… — начал Алексей, но остановился. Потому что он понял: сказал бы «не обижает», и это было бы смешно.
Софья продолжила:
— Ты говорил ей, что мы почти разошлись?
— Ну… у нас были проблемы.
— У нас были проблемы, — повторила Софья. — А у тебя была параллельная жизнь.
— Соф, не начинай, — Алексей снова попытался уйти в привычное «давай без».
— Я не начинаю, Лёш. Я заканчиваю.
— Ты хочешь развода?
Софья задумалась. Не театрально — по-настоящему. Потому что слово «развод» всегда звучит как что-то громкое, а на деле это часто просто уборка: выносишь мусор, который долго копился.
— Я хочу, чтобы ты наконец стал взрослым, — сказала она. — Но это не моя функция. Поэтому да. Я хочу развода.
Алексей замолчал. Потом тихо сказал:
— Мама говорила, что ты эгоистка.
Софья усмехнулась.
— Твоя мама вообще много чего говорит. У неё речь — как телевизор в гостиной: фон, который никто не выключает, потому что «так привычнее».
Алексей сорвался:
— Ты думаешь, ты такая правильная? Ты тоже… ты тоже не подарок! Ты вечно недовольная, вечно всё по-своему!
— Конечно, — согласилась Софья. — Потому что если не по-моему, то будет по-маминому. А по-маминому — это когда я молчу, улыбаюсь, готовлю и ещё благодарю за то, что меня терпят.
Алексей глухо сказал:
— Ты просто не умеешь жить в семье.
Софья поставила чашку на стол.
— Семья — это когда двое. А у нас всегда было трое. Ты просто прятался за маму, как за шкаф. И думал, что так и надо.
— Ты всё переворачиваешь, — сказал Алексей, но уже без силы.
— Я ничего не переворачиваю. Я впервые ставлю на место, — ответила Софья. — И знаешь что? Я желаю тебе счастья. Правда. Только не рядом со мной.
Трубка замолчала. Потом Алексей тихо сказал:
— Ты меня ненавидишь?
Софья посмотрела в окно. Там, на дворе, сосед выгружал из багажника пакеты, дети орали на площадке, кто-то ругался из-за парковки — обычная жизнь, которая не знает, что у Софьи сейчас внутри переворачивается целая эпоха.
— Я тебя не ненавижу, Лёш, — сказала она. — Я тебя больше не жду.
И отключила.
На следующий день пришла Нина Петровна. Не одна — с Раисой Львовной. Как с адвокатом по моральному давлению.
Они стояли у двери и нажимали на звонок так, будто звонок им задолжал.
Софья открыла не сразу. Когда открыла — улыбнулась. И эта улыбка была страшнее любого крика.
— О, комиссия вернулась, — сказала она. — По какому вопросу?
Нина Петровна пошла в атаку:
— Ты разрушила жизнь моего сына!
— Ваш сын разрушил свою жизнь сам, — спокойно ответила Софья. — А вы просто помогали. Как умеете.
Раиса Львовна вставила:
— Ну нельзя же так. Девочка в положении, и ты… без сердца.
Софья подняла руку:
— Стоп. Я не обсуждаю Машу с вами. Это не ваш предмет гордости и не ваш инструмент. И давайте вы не будете говорить мне про сердце. Вы всю жизнь делали вид, что чужие чувства — это слабость. Не изображайте гуманизм, это вам не идёт.
Нина Петровна побледнела.
— Ты кто такая, чтобы…
— Я человек, который жил в этой семье и почему-то всё время был лишним, — сказала Софья. — Но теперь я в своём доме. И если вы пришли требовать ключи — их нет. Замок новый. Привыкайте.
Раиса Львовна прищурилась:
— Ты думаешь, ты победила?
Софья рассмеялась:
— Я не участвую в ваших соревнованиях, Раиса Львовна. Я просто перестала быть мишенью.
Нина Петровна сделала шаг вперёд, понизила голос:
— Софья… давай по-человечески. Лёша погорячился. Он вернётся. А ты сделаешь вид, что ничего не было. Как умная женщина.
Софья наклонилась ближе. И тихо сказала так, что у Нины Петровны дрогнули губы:
— Умная женщина не делает вид. Умная женщина делает выводы.
— Ты пожалеешь, — прошипела свекровь.
— Возможно, — кивнула Софья. — Но жалеть я буду о своих решениях. А не о том, что снова потерпела чужие.
Она закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла. И прислонилась к ней спиной.
Сердце колотилось, ладони были мокрые, но внутри было удивительное чувство: как будто она наконец-то вернула себе голос.
Она прошла на кухню, села, открыла ноутбук и начала писать список дел:
-
Юрист.
-
Раздел имущества.
-
Уведомление в банк по ипотеке.
-
Выкинуть из шкафа его старые футболки.
-
Купить себе новую постель. Только себе.
Она посмотрела на список и вдруг поняла, что впервые за долгое время у неё впереди — не «потерпим», а «сделаем».
И это было страшно. И это было смешно. И это было очень по-настоящему.
Потому что жизнь, как выяснилось, начинается не тогда, когда тебе повезло с людьми. А тогда, когда ты перестаёшь подстраиваться под тех, кому удобно, что ты молчишь.
Всё делили по-тихому: одна запись на диктофоне лишила свекровь права на дом