— Вот так и скажи спасибо, Лена, что мой сын тебя вообще взял, — произнесла Людмила Петровна, не отрываясь от нарезки, которую она веером раскладывала на блюде. — Он же мог любую выбрать.
Сказала буднично. Как «передай соль». Даже головы не повернула.
За столом сидело человек восемь: родня мужа, приехавшая на юбилей свекрови. Шестьдесят пять лет, круглая дата. Отмечали дома у Кости и Лены — квартира большая, трёхкомнатная, а у именинницы однокомнатная на пятом этаже без лифта, там и стол-то толком не раздвинешь.
Лена остановилась со сковородой посреди комнаты. Посмотрела на мужа. Костя сидел рядом с матерью и сосредоточенно ковырял вилкой оливку, как будто от этого зависело что-то очень важное.
— Мам, ну хватит, — сказал он, не поднимая глаз.
— А что я такого сказала? Я же по факту говорю.
Познакомились они поздно: ему тридцать четыре, ей тридцать два. Лена к тому моменту уже пережила один короткий, бестолковый брак — без детей, без имущества, без последствий, если не считать привычки всё решать самой и съёмной однушки на окраине. Костя к тридцати четырём ни разу женат не был, что мать объясняла исключительной разборчивостью.
— Мой сын не из тех, кто на первую встречную бросается, — любила говорить Людмила Петровна знакомым. — Он основательный.
На деле Костя просто долго жил с мамой, работал инженером на заводе и особенно никуда не стремился. Мужик неплохой — спокойный, руки на месте, не пьёт — но без инициативы, без того внутреннего мотора, который заставляет человека что-то менять. Познакомились через общих знакомых на чьём-то дне рождения, дело как-то само пошло: нетрудно сойтись, когда обоим уже за тридцать и оба устали от одиночества.
— Ты пойми, она разведённая, — сразу обозначила позицию Людмила Петровна, когда Костя привёл Лену знакомиться. — Это уже, извини, не первый сорт.
— Мам, мне тридцать четыре. Какой первый сорт.
— Ты мужчина, тебе хоть в пятьдесят жениться можно. А она уже побывала замужем и ушла. Значит, характер не сахар.
Лена тогда всё слышала из коридора, потому что свекровь разговаривала при открытой двери, совершенно не стесняясь. Стояла в чужой прихожей, держала в руках торт, купленный по дороге, и думала: развернуться или остаться. Осталась. Потому что торт уже купила. Потому что Костя ей нравился. Потому что в тридцать два начинаешь прощать людям то, что в двадцать два казалось немыслимым.
Свадьбу сыграли скромную — расписались, посидели в ресторане человек на двадцать. Людмила Петровна пришла в тёмном платье. Когда тамада попросил тост за молодых, встала, оглядела зал и произнесла:
— Ну что ж, сынок, ты свой выбор сделал. Дай бог, чтобы не пожалел.
Кто-то из гостей неловко кашлянул. Лена улыбнулась. Она уже тогда умела улыбаться так, чтобы никто не видел, что внутри.
Квартиру покупали вместе. Костя вложил деньги от продажи бабушкиной дачи, Лена добавила свои накопления и оформила ипотеку на остаток. Платила ежемесячно в основном она — тридцать восемь тысяч, потому что зарплата главного бухгалтера в строительной фирме позволяла, а Костина инженерная оставляла меньше свободных денег после коммуналки и продуктов, которые он брал на себя. Людмила Петровна об этом раскладе не знала. А Костя не считал нужным рассказывать — не потому что стыдился, а потому что так было проще.
— Квартира-то на кого оформлена? — время от времени интересовалась свекровь.
— На двоих, мам.
— Зря, конечно. Мало ли что в жизни случится.
Детей у них не получилось. Тема была болезненная, из тех, что лежат между мужем и женой, как запертая дверь, которую оба обходят стороной. Лена её не трогала. Людмила Петровна трогала регулярно.
— Другая бы давно родила, — говорила она сыну, не понижая голоса. — А эта только работает и работает. Как будто деньги важнее семьи.
Лена молчала. Глотала. Переваривала. Она давно научилась этому — заталкивать обиду куда-то вниз, под рёбра, где она не мешала жить, но никуда не девалась.
К юбилею свекрови Лена готовилась две недели. Перемыла квартиру сверху донизу. Заказала новые шторы в гостиную — бежевые, в тон обоям, долго выбирала. Продумала меню на десять человек, расписала по блюдам, закупилась за три дня. Подарок выбирала сама: тёплый плед, кашемировый, за двенадцать тысяч. Людмила Петровна постоянно жаловалась, что мёрзнет, а дома ходит в двух кофтах.
— Может, деньгами дать? — предложил Костя.
— Неуважительно. Всё-таки юбилей.
— Ей всё равно не угодишь.
— Я не угождаю. Я делаю как положено.
Людмила Петровна приехала к двум. Осмотрела стол, потрогала шторы, провела пальцем по подоконнику — проверила на пыль. Развернула подарок, потёрла плед щекой.
— Синтетика, наверное.
— Кашемир, мам.
— Ну-ну.
Лена выдохнула. Ушла на кухню.
Первый час прошёл нормально. Тётка Валентина — старшая сестра Костиного отца, приехавшая из Тулы, — расспрашивала племянника о работе. Дядя Гриша, сосед Людмилы Петровны, с женой Тамарой рассказывали про рыбалку и про дачу. Костина двоюродная сестра Наташа с дочерью-студенткой сидели тихо, листали телефоны. Людмила Петровна царила во главе стола, принимала поздравления и рассказывала гостям, какой у неё замечательный Костенька и как он в школе побеждал на олимпиадах.
Потом Валентина от широты душевной подняла бокал:
— За Людочку, за здоровье! И за то, что Костик замечательный. И жену хорошую нашёл, хозяйственную. Вон какой стол накрыла, загляденье!
Вот тут и случилось.
Людмила Петровна медленно поставила бокал, посмотрела на Валентину и произнесла — спокойно, почти ласково:
— Валя, ну ты не преувеличивай. Стол накрыть каждая может, это не подвиг. А Лене скажи лучше спасибо, что мой сын её вообще взял. Она пришла ни с чем — после развода, без кола без двора, — а теперь в трёхкомнатной квартире живёт и горя не знает.
За столом — тишина. Такая, от которой слышно, как холодильник гудит на кухне. Дядя Гриша перестал жевать. Тамара опустила глаза в тарелку. Студентка отложила телефон. Наташа попыталась разрядить:
— Тёть Люд, давайте лучше за вас выпьем…
— А я что не то сказала? Мой Костя мог любую выбрать. Инженер, с квартирой, непьющий, руки золотые. Так что, Лена, скажи спасибо.
Повисла пауза. Лена стояла у стола со сковородой в руках. Пальцы побелели на прихватках. Она аккуратно поставила сковороду, выпрямилась и села на свой стул. Медленно, как будто каждое движение стоило ей усилия.
— Людмила Петровна, — сказала она ровным голосом, — раз уж мы все в сборе и правду говорим — давайте я тоже кое-что расскажу.
— Лен, не надо, — тихо сказал Костя. Положил вилку. Наконец поднял глаза.
— Одиннадцать лет «не надо» было, Кость. А сегодня — надо.
Она обвела взглядом стол.
— Квартира эта куплена на общие деньги, но ипотеку плачу я. Каждый месяц. По тридцать восемь тысяч. Одиннадцать лет подряд. Посчитайте на досуге, кому интересно. И ремонт я оплатила. И кухню, на которой три часа сегодня простояла. И шторы эти, на которые именинница даже не взглянула. И плед за двенадцать тысяч, который она синтетикой назвала, не развернув толком.
Голос не дрожал. Руки — да, немного, но голос держался.
— Я не жалуюсь. Я одиннадцать лет не жаловалась. Но раз пошла правда — давайте тогда всю.
— И что ты этим хочешь сказать? — Людмила Петровна чуть прищурилась. — Что ты богаче моего сына?
— Что я пришла не «ни с чем». И что фразу «скажи спасибо» можно повернуть в обе стороны.
Валентина смотрела на племянника с выражением «а ты-то чего молчишь».
— Костя, ты слышишь, что жена говорит? — повернулась мать к сыну.
Он потёр переносицу. Выдохнул.
— Слышу, мам. Она правду говорит.
Людмила Петровна замолчала. Так резко, будто кто-то вынул из неё звук. Валентина даже привстала — проверить, всё ли в порядке.
Гости разъехались рано. Дядя Гриша с Тамарой ушли первыми — торопливо, не допив чай. Наташа увезла студентку. Валентина задержалась, помогала убирать со стола и негромко приговаривала, складывая тарелки:
— Молодец, что сказала. Людку иногда нужно на место ставить. Между нами, Костик не такой уж завидный жених был, как она рисует. Это Людка из него принца сочинила, а мы-то помним, как он до тридцати четырёх у мамочки под боком сидел и носу из дома не казал.
Костя вернулся с мусорным пакетом. Сел на кухне, упёрся локтями в колени.
— Ты обиделся? — спросила Лена, вытирая стол.
— Нет. Но мать теперь будет звонить и плакать.
— А то, что она меня одиннадцать лет унижает — это нормально?
— Это другое. Она не со зла.
— «Скажи спасибо, что мой сын тебя взял» — при восьми людях — это «не со зла»?
Он потёр лоб.
— Я не знаю, что ответить. Она моя мать.
— А я — твоя жена.
Костя промолчал. Когда нужно было выбирать между матерью и женой, он всегда выбирал молчание. Универсальная тактика, которая не устраивала ни одну сторону, зато позволяла лично ему ни с кем не ссориться. Одиннадцать лет — и ни разу не выбрал.
Людмила Петровна позвонила на следующее утро. Но не Косте — Лене.
— Ты при всех меня опозорила.
— Вы первая начали, Людмила Петровна. Я одиннадцать лет молчала.
— Я мать, мне можно.
— Вам можно меня при гостях оскорблять?
— Это не оскорбление, это правда жизни. Мой сын — подарок судьбы для тебя.
И тут Лена сказала то, чего сама от себя не ожидала. Слова полились, как вода из треснувшей трубы — не остановить:
— А вы знаете, что Костя ни разу за одиннадцать лет мне цветы не подарил? Ни на день рождения, ни на Восьмое марта. Ни одного букета. Потому что вы ему когда-то сказали, что цветы — пустая трата денег и серьёзные мужчины их не покупают. А знаете, что он ни разу не приготовил мне ужин? Ни разу за одиннадцать лет. Потому что «кухня — женское дело». А то, что он каждое воскресенье к вам ездит, а со мной за все эти годы — ни к морю, ни в соседний город, ни в кино толком — это тоже правильно?
— Он заботливый сын.
— Он заботливый сын и никакой муж, Людмила Петровна. Вот это — правда жизни.
Свекровь бросила трубку. Лена стояла с телефоном в руке и чувствовала, как бешено стучит сердце. Не от злости — от того, что впервые за одиннадцать лет произнесла вслух то, что носила в себе.
Три недели Людмила Петровна не звонила. Для женщины, которая набирала сына ежедневно, а в иные дни и дважды, это было заявление серьёзнее любых слов.
В первое воскресенье Костя поехал к ней как обычно. Вернулся через час.
— Дверь не открыла. Сказала через дверь, что ей не нужен сын, который мать не уважает.
Во второе — повторилось то же самое. В третье Людмила Петровна открыла, но встретила молча. Костя посидел час, починил ей кран в ванной, уехал.
— Она хоть слово сказала? — спросила Лена вечером.
— Одно. «Предатель».
Лена ничего не ответила. Налила себе чай и села у окна. За одиннадцать лет она научилась отличать настоящую боль от спектакля. Тут было и то, и другое.
А потом случилось то, чего никто не ждал.
Отец Лены серьёзно заболел. Его забрали в больницу, мать осталась одна — растерянная, напуганная, не понимающая, куда звонить и что делать. Лена разрывалась между работой, больницей и родителями. Спала по четыре часа, похудела за неделю.
И тут Костя вдруг ожил.
Стал возить тёщу в больницу. Привозил ей продукты. Сидел с тестем, когда Лена не могла вырваться с работы, — молча, терпеливо, без жалоб. Выяснилось, что он в принципе умеет быть нужным — просто одиннадцать лет повода не находилось. Или не замечал, что повод давно стоял рядом и ждал.
Людмила Петровна узнала обо всём от Валентины.
— А Костик-то молодец, тёщу каждый день возит, — сообщила та между делом по телефону. — Лена на ногах еле стоит, бедная.
Через два дня Лена приехала к матери после больницы — уставшая, с гудящими от бессонницы глазами — и обнаружила на кухне кастрюлю куриного супа и литровую банку малинового варенья.
— Откуда? — Лена подняла крышку. Пахло укропом и домашним бульоном.
— Людмила Петровна привезла, — тихо ответила мать. — Утром приехала, сама суп сварила. Сказала, Костя рассказал про папу. И ещё сказала…
Мать замялась.
— Что?
— Что ты хорошая хозяйка. И стол ей на юбилее понравился. Только шторы, говорит, она бы другого цвета повесила.
Лена отвернулась к окну. Улыбнулась так, чтобы мать не увидела. Это была самая близкая к извинению вещь, на которую Людмила Петровна была способна. Не слова — действие. Не «прости» — суп на плите.
Свекровь приезжала к Лениной матери ещё трижды. Привозила еду, один раз вместе ходили в поликлинику за рецептами. Лена этому не мешала и не благодарила — чувствовала, что любое лишнее слово спугнёт эту хрупкую конструкцию, как неосторожное движение рядом с карточным домиком.
Воскресные поездки Кости к матери возобновились. И однажды он вернулся с пакетом.
— Мать тебе варенье передала. Малиновое, — сказал он и поставил пакет на стол. Отвёл глаза — как будто стеснялся быть посредником в чём-то, что было больше, чем банка варенья.
В пакете, кроме банки, лежала записка. Обычный тетрадный листок в клетку, исписанный крупным, немного дрожащим почерком: «Лена, плед хороший, тёплый. Спасибо». И подпись — «Л.П.»
Ни слова про юбилей. Ни извинений. Просто — плед хороший. И спасибо.
Лена убрала записку в ящик стола. Постояла, глядя на неё. Потом закрыла ящик и открыла варенье. Малина была настоящая, густая, с целыми ягодами — из тех, что варят долго, помешивая деревянной ложкой.
Через два месяца столкнулись с Людмилой Петровной у подъезда. Та стояла с двумя тяжёлыми сумками и чуть запыхалась — пятый этаж без лифта всё-таки давал о себе знать, хотя ехала она к ним, а не домой.
— Помоги донести, — сказала свекровь вместо «здравствуй». — Я тут вам наготовила.
Зашли в лифт. Двери закрылись. Стояли молча, глядя на мигающие цифры этажей.
— Валентина говорит, я должна перед тобой извиниться, — сказала Людмила Петровна, не отрывая взгляда от кнопки.
— А вы как считаете?
Двери открылись.
Людмила Петровна вышла в коридор, поправила сумку на плече и сказала — не оборачиваясь:
— Я считаю, что наготовила еды на три дня и приехала с двумя сумками через весь город. По-моему, это красноречивее любых слов.
Лена секунду постояла в лифте. Потом подхватила вторую сумку и пошла следом.
Двери за ними закрылись.
– Так вот куда ты от жены отдохнуть бегаешь, – я застукала мужа с любовницей