Неси мне тапки в зубах, — заявил муж, придя с работы.Свекровь ухмылялась,но не долго

—Включай фанфары и неси мне тапки в зубах, — заявил муж, придя с работы, даже не разувшись в прихожей.

Он был в прекрасном расположении духа. Галстук сбит набок, щеки лоснятся от мороза, в руках — огромный, пахнущий копченой рыбой пакет. Похоже, на работе дали премию, и он уже успел «немного» отметить это событие с коллегами. Пакет с рыбой был, видимо, второй волной празднования, предназначенной для дома.

Из кухни, вытирая руки о фартук, выглянула свекровь, Елена Петровна. Она гостила у нас уже третью неделю, и это была вечность, растянутая во времени. Услышав слова сына, она удовлетворенно хмыкнула и ухмыльнулась мне той самой ухмылочкой, от которой у меня всегда чесались кулаки. Ухмылкой победительницы. Мол, смотри, доченька, каков мой мальчик — царь зверей, а ты при нем так, антилопа для битья.

Я, Алина, стояла посреди коридора с половой тряпкой в руках (как раз домывала пол после готовки) и смотрела на это семейное явление. Паша, мой муж, стоял, широко расставив ноги в грязных ботинках, и ждал реакции. Елена Петровна скрестила руки на груди и приготовилась лицезреть мое унижение.

Если честно, еще полгода назад я бы, наверное, растерялась. Сделала бы вид, что это шутка, или, краснея, попыталась бы оправдаться. Но за эти полгода я прочла несколько очень интересных книг по практической психологии и, главное, посещала курсы ассертивного поведения. Я научилась одному важному правилу: если абсурдную ситуацию нельзя прекратить, её нужно возглавить. И довести до конца.

Я выпрямилась. Отставила швабру в сторону. Швабра глухо стукнулась об косяк. В прихожей повисла пауза. Паша все еще держал пакет с рыбой и глупо улыбался.

— Фанфары, говоришь? — переспросила я спокойным, деловым тоном. — Хорошо.

Я развернулась, прошла в зал и включила телевизор. Наугад ткнула кнопку на пульте. Канал оказался музыкальным — как раз начинался какой-то парад военных оркестров. Из динамиков грянули торжественные медные трубы.

Елена Петровна перестала улыбаться.

Под звуки марша «Прощание славянки» я вернулась в прихожую. Схватила с вешалки свою зимнюю шапку, нахлобучила её на голову Паше, съехав на самые глаза. Потом стащила с его ноги ботинки. Не без труда, потому что стоял он намертво.

— Ты чего?.. — начал было он, но шапка мешала ему видеть, а фанфары гремели так, что слов было не разобрать.

— Тсс! — я приложила палец к губам, глядя на свекровь. — Ритуал!

Схватив его ботинки, я чинно, словно на параде, прошествовала в коридор, поставила их на место в обувницу. Затем так же торжественно вернулась, взяла с полки его домашние тапки. Это были старые, разношенные шлепанцы, которые он носил еще в общаге. Я приблизилась к Паше, встала перед ним на одно колено (прямо на чисто вымытый пол!) и, глядя ему в глаза, протянула тапки на вытянутых руках, как драгоценный дар.

— Ваши тапки, повелитель! — произнесла я максимально громко, чтобы перекрыть духовой оркестр. — Собачка их принесла. Хорошая собачка? Ждет за это сахарную косточку.

Паша стоял столбом. Шапка съехала набекрень, придавая ему сходство с алкоголиком на новогоднем корпоративе. Руки с пакетом опустились.

— Алин, ты чего, с ума сошла? — промямлил он, скидывая шапку. — Выключи это.

Я встала с колена, отряхнула халат. Подошла к телевизору и сделала потише. В прихожей стало слышно тяжелое дыхание свекрови и гудение холодильника.

— Я все исполнила в точности, — сказала я, глядя на Елену Петровну. — Фанфары были. Тапки я принесла. Правда, в зубах нести побрезговала, они грязные. Но на блюдечке с голубой каемочкой, так сказать, на вытянутых руках. Тебе понравилось, дорогой?

Паша перевел взгляд с меня на мать. Елена Петровна побагровела. Ее план «построить невестку» с треском провалился, превратившись в балаган.

— Паша, ты это видишь? — зашипела свекровь, ткнув в меня пальцем. — Ты ей слово, а она тебе… цирк устраивает! Над мужем издевается! При матери!

— А что такого? — я искренне удивилась. — Ваш муж когда с работы приходит, тоже, наверное, требует от тебя фанфар и тапок в зубах? Или только моя участь — собачку изображать?

Елена Петровна открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Она привыкла к тихим, забитым невесткам, которые глотали обиды и молча несли ужин. Агрессии она не ожидала. Агрессии, обернутой в абсолютное, ледяное послушание.

— Я… Да как ты… — выдавила она. — Я ему мать! Я тебя научить хотела, как за мужем ухаживать!

— Ну спасибо за науку, — поклонилась я. — Сегодня я усвоила урок блестяще. Правда, Паш?

Паша, который уже начал трезветь от стресса, наконец обрел дар речи. Он поставил злополучный пакет на пол и устало потер переносицу.

— Мам, иди на кухню, — глухо сказал он. — Рыбу пока разбери.

— Но Паша! — взвизгнула свекровь.

— Иди, мам, — повторил он жестче. — Я сам разберусь.

Елена Петровна, сверкнув на меня глазами, полными ненависти, схватила пакет и ушла на кухню. Гремела она там посудой так, что, наверное, в соседнем доме слышали.

Мы с Пашей остались в прихожей вдвоем. Он посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжелый, но не злой. Скорее, растерянный.

— Зачем ты так? — спросил он тихо. — При матери. Она же пожилой человек.

— А зачем ты так? — ответила я вопросом на вопрос. — При матери. Зачем ты при матери разрешаешь себе разговаривать со мной, как с рабыней Изаурой? Думаешь, ей это не в кайф? Думаешь, она не будет потом весь вечер кудахтать, какой ты молодец, а я какая никчемная?

Он промолчал. Я вздохнула.

— Паш, я не против принести тебе тапки, если ты устал или болеешь. Я могу и фанфары включить, если у тебя праздник. Но приказным тоном, с порога, с этим унизительным «в зубах»… Ты бы и мать свою так послал?

— Ну, мать — это мать, — пробормотал он.

— Вот именно. Для тебя мать — это святое. А для меня? Для меня святое — это мое достоинство. Ты выбирай, Паш. Или ты мой муж, и мы на равных, или я у тебя… тапконосец. Но за услуги тапконосца обычно платят. И я выставлю счет.

Паша крякнул, прошел на кухню. Оттуда донеслись приглушенные голоса: его — успокаивающий, и свекрови — визгливый и возмущенный. Я не стала подслушивать. Спокойно домыла пол, убрала тряпку.

Минут через двадцать Паша вышел. Он был красный и взъерошенный, будто только что вылез из драки с медведем. Посмотрел на меня виновато.

— Алин, — сказал он. — Мама завтра уезжает. Сказала, что у неё давление, и здесь ей не климат.

Я с трудом сдержала торжествующую улыбку. Не климат. Ну-ну.

— Ой, как жаль, — как можно более ровным голосом сказала я. — А я как раз хотела завтра блинов напечь.

— Не надо блинов, — махнул рукой Паша. — Она обиделась. Говорит, невестка ей хамит, из ее сына веревки вьет. И вообще, я подкаблучник.

— А ты? — спросила я.

Паша прошел в комнату, сел на диван, обхватил голову руками.

— А я сказал, что сам разберусь, кто в моем доме веревки вьет. И что мне никто не указ, даже она.

Я села рядом. Мне вдруг стало его искренне жаль. Он оказался между молотом и наковальней, между мамой и женой. Но, кажется, он сделал правильный выбор. Во всяком случае, на этот раз.

— Дурак ты, Паша, — сказала я ласково. — Не надо было так с мамой. Просто попросил бы меня принести тапки по-человечески. И я бы принесла.

Он поднял на меня глаза.

— Прости, — сказал он. — Переработал. Язык — враг мой. И среда обитания.

— Среда обитания уезжает завтра, — напомнила я.

Он усмехнулся и притянул меня к себе.

На кухне все еще гремели кастрюли, готовя нам обоим, но мне было все равно. Главное сражение было выиграно без единого выстрела, с помощью фанфар и правильно поданных тапок.

На следующий день, провожая Елену Петровну на вокзал, Паша нес её чемодан. Я шла чуть позади. На прощание свекровь сжала губы в ниточку и процедила мне:

— Смотри, доиграешься.

Я улыбнулась ей самой доброй улыбкой.

— Приезжайте еще, Елена Петровна. Я теперь знаю, как вас встречать. Фанфары всегда под рукой.

Она фыркнула и села в такси, даже не поцеловав сына на прощание.

Мы шли домой под мелким снегом. Паша молчал, погруженный в свои мысли. Потом взял меня за руку и сказал:

— Алин, я серьезно. Прости за вчерашнее. И знаешь… спасибо.

— За что? — удивилась я.

— За то, что не стала плакать и скандалить. А просто… обыграла. Я, когда увидел тебя на коленях передо мной с этими шлепанцами под духовой оркестр, так мне стыдно стало. Я понял, как это дико выглядит со стороны.

Вот так, с помощью музыки и старой обуви, мы, кажется, впервые за долгое время по-настоящему поговорили. А дома нас ждала забытая на столе копченая рыба и тишина. Тишина, в которой больше не было места чужим ухмылкам и громким приказам.