— Измерительная лента есть? Или у тебя тут только паутина по углам?
Глеб даже не разулся. Он прошел в гостиную в грязных кроссовках, оставляя на старом дубовом паркете жирные комья осенней грязи. Следом, брезгливо поджимая губы, вошла мать. Она несла свою сумку так, будто боялась заразиться от здешнего воздуха бедностью.
— Глеб, не хами сестре, — формально бросила она, но тут же переключилась на меня. — Полина, мы не в гости. Разговор серьезный. Садись.
Я стояла у окна, сжимая в руках чашку с остывшим кофе. За стеклом мок под дождем старый яблоневый сад, который я выхаживала три года. Каждое дерево я белила сама, каждую ветку знала на ощупь.
— Я стою, мне удобно, — ответила я.
— Дело твое, — мать села в дедушкино кресло, и оно жалобно скрипнуло, словно протестуя. — Ситуация критическая. Света ждет ребенка в январе. Жить им в однушке с малышом невозможно. Мы тут с отцом посчитали… Твоя усадьба — актив бесполезный. Ты сюда только деньги вбухиваешь, а толку ноль.
— И? — я почувствовала, как внутри начинает закипать холодная злость.
— И мы нашли покупателя, — радостно объявил Глеб, вытаскивая из кармана сложенный лист бумаги. — Мужик нормальный, под снос берет. Ему земля нужна. Дает хорошую цену, наличкой. Нам хватит на трешку в центре, еще и на ремонт останется. А тебе… ну, машину обновишь. Твоя же совсем ведро.
Я поставила чашку на подоконник. Руки дрожали, и звон фарфора о дерево показался мне оглушительным.
— Под снос? — переспросила я тихо. — Бабушкин дом? Который прадед строил? Вы хотите пустить под бульдозер изразцовую печь? Библиотеку?
— Ой, ну хватит этой лирики! — поморщилась мать. — «Прадед, печь…» Гнилушки это! Полина, включи голову. Этот дом мы продадим, брату нужнее! У него семья, наследник. А ты одна. Тебе зачем двести квадратов? В прятки играть?
— Это моя собственность, — твердо сказала я. — По завещанию.
— Завещание можно и оспорить, — голос Глеба стал жестким, он шагнул ко мне. — Бабка под конец жизни уже заговаривалась. Справку, что она была не в себе, достать не проблема. Ты же не хочешь судов, сестренка? Грязи, экспертиз? Мы все равно своего добьемся. Отец уже договорился с юристом.
В комнате повисла тишина. Я смотрела на них — на родного брата, который уже мысленно расставлял мебель в новой квартире, на мать, для которой я всегда была лишь «вторым ребенком», запасным вариантом. Они не шутили. Они действительно были готовы уничтожить все, что мне дорого, ради квадратных метров в новостройке.
— Дайте мне неделю, — сказала я, глядя в пол. — Вещи собрать.
— Вот и умница! — мать хлопнула в ладоши, мгновенно сменив гнев на милость. — Я знала, что ты у нас разумная. В пятницу приедем с задатком.
Они уехали, даже не допив чай. Я слышала, как Глеб во дворе кому-то звонил: «Да, всё готово, ломай цену, она согласилась».
Как только шум мотора стих, я достала телефон. В списке контактов был один номер, на который я боялась звонить. Константин. Реставратор, фанат старины, циничный бизнесмен, с которым мы пересекались на выставке. Он тогда сказал: «Если когда-нибудь решишь продать этот шедевр — звони мне первому. Я не дам ему пропасть».
Гудки шли долго.
— Да? — голос был хриплым, уставшим.
— Костя, это Полина. Предложение в силе?
— Смотря какое.
— Дом. С землей. Но есть условие. Сделка должна пройти завтра. И никто… слышишь, никто не должен знать, что покупатель — ты.
Всю неделю я вывозила вещи. Не мебель — ее Костя просил оставить, она была частью души дома. Я забирала фотографии, письма, свои книги. На душе было невыносимо, но я понимала: это единственный способ спасти усадьбу от бульдозера Глеба.
В пятницу они приехали всей толпой. Мать, отец, Глеб и беременная Света, которая уже хозяйским взглядом окидывала участок.
— Ну что, готова? — с порога спросил отец. — Покупатель наш будет через час.
— Не будет, — я сидела на крыльце, застегивая куртку.
— В смысле? — напрягся Глеб. — Ты что, пошла на попятную? Полина, я тебе устрою!
— Покупатель не приедет, потому что дом уже продан.
Мать схватилась за сердце так театрально, что ей позавидовала бы любая актриса.
— Кому?! За сколько?! Ты деньги куда дела?
— Продала три дня назад. Деньги на депозите, без права снятия на пять лет. Это мой пенсионный фонд.
— Ты… ты неблагодарная! — взвизгнула Света. — Мы уже задаток за квартиру внесли! Ты нас в долги вогнала!
— Это ваши проблемы, — я взяла сумку. — Ключи у нового владельца. Он скоро будет. Уходите.
Скандал был грандиозным. Отец орал, что я опозорила род, мать жалела о том дне, когда меня родила. Глеб пытался выбить дверь, но остановился, когда к воротам подъехал черный внедорожник. Из него вышли два крепких парня из охраны и Константин.
— Проблемы, граждане? — спокойно спросил он, поигрывая связкой ключей. — Частная территория. Даю минуту, чтобы исчезнуть. Потом применяю меры.
Родственники ретировались, напоследок пообещав мне невыносимую жизнь. Я уехала в город, в свою маленькую студию. Первые месяцы было очень тяжело. Тишина в телефоне звенела. Меня вычеркнули из общения, заблокировали везде. Я знала, что Глеб взял ипотеку, и теперь вся семья работает на этот кредит, поминая меня недобрым словом за каждым ужином.
Прошла зима. Снег сошел, обнажив черную землю, а потом мир взорвался зеленью. Я работала не покладая рук, пытаясь заглушить тоску по дому. Костя звонил пару раз, сухо отчитывался: «Крышу перекрыли», «Печь восстановили». Он не звал в гости, а я не напрашивалась. Я продала свою мечту, чтобы спасти её.
В мае раздался звонок с незнакомого номера.
— Полина Сергеевна? Это администратор бутик-отеля «Исток». У нас открытие в выходные. Владелец просил передать вам приглашение.
Я приехала. У ворот стояла охрана, но меня пропустили без слов.
Я не узнала свой дом. Нет, он остался прежним, но теперь он сиял. Свежая краска, восстановленная резьба, идеальный газон. На месте старого сарая стояла изящная беседка. Это больше не была «гнилушка». Это была жемчужина.
На веранде играла музыка. Гости — явно не бедные люди — ходили с бокалами.
Вдруг я увидела знакомую машину. Старенький «Форд» отца припарковался у обочины. Из него вывалилась вся моя семья. Глеб с коляской, Света, родители. Они выглядели жалко на фоне этого великолепия.
Я спряталась за колонну, наблюдая.
— Слышь, мужик, — Глеб наседал на охранника. — Позови главного. Это наш дом! Сестра его аферисту продала, мы судиться будем!
— Глеб, замолчи, — шипел отец. — Давай просто поговорим, может, отступные дадут.
К воротам вышел Константин. В дорогом костюме, уверенный, жесткий.
— Я владелец. Слушаю.
— Это мошенничество! — визжала мать. — Полина не имела права! Мы требуем компенсацию! Или пустите нас жить во флигель, мы семья!
Константин усмехнулся. Он щелкнул пальцами, и охранник вынес папку.
— Вот договор купли-продажи. Нотариально заверенный. Экспертиза вменяемости продавца прилагается. Вы, кажется, хотели этот дом снести? У меня есть запись вашего разговора с подрядчиком. Так что, граждане, если вы сейчас не уберетесь, я подам иск о клевете и вымогательстве. И поверьте, мои юристы оставят вас ни с чем.
Глеб сжался. Света заплакала. Отец плюнул на землю, сел в машину и хлопнул дверью. Они уехали, оставив за собой шлейф пыли и злобы.
— Нравится представление? — раздался голос над ухом.
Я обернулась. Костя стоял рядом, держа два бокала.
— Жестоко, — сказала я.
— Справедливо, — он протянул мне красное сухое. — Полина, мне нужен управляющий. Я в реставрации понимаю, а в уюте — не очень. Дом тоскует. Печь без тебя скучно топить, яблони цветут не так.
— Ты предлагаешь мне работу? В моем бывшем доме?
— Я предлагаю тебе вернуться. На правах хозяйки. Документы переоформим… со временем. Если сработаемся.
Я посмотрела на окна, в которых отражался закат. Дом смотрел на меня. Он ждал.
— Сработаемся, — ответила я и впервые за год улыбнулась по-настоящему.
Через месяц Глеб попытался прорваться на территорию — хотел напроситься на работу садовником. Охрана вывела его под руки. Я наблюдала за этим из окна библиотеки. Жалости не было. Было только спокойствие и запах антоновки, который, наконец-то, снова стал моим.
— Я тебе запрещаю туда ехать — ворвалась свекровь в нашу квартиру без стука, размахивая распечаткой нашего тура