Марина остановилась в коридоре, не дойдя до кухни двух шагов. Голос Полины – её старшей дочери от первого брака – звучал тихо и как-то жалобно. Так говорят дети, которые уже привыкли, что им откажут, но всё равно надеются.
– Полина, блинчики я пекла для Миши и Егорки. Для своих внуков. А тебе мама пусть дома готовит.
Это был голос Нины Григорьевны – свекрови. Спокойный, будничный, без капли злости. Как будто она объясняла что-то само собой разумеющееся. Как будто не кормить семилетнего ребёнка за общим столом – это нормально.
Марина стояла в коридоре и чувствовала, как у неё деревенеют пальцы. Она приехала раньше, чем обещала. Обычно забирала детей от свекрови в шесть вечера, после работы, а сегодня отпросилась на час раньше, потому что в бухгалтерии закончили квартальный отчёт досрочно. Хотела сделать сюрприз. Получился сюрприз, только совсем не тот.
Она сделала шаг вперёд и заглянула на кухню.
За столом сидели трое детей. Миша – пять лет, и Егорка – три года. Это были дети Марины и Олега, общие, родные внуки Нины Григорьевны. Перед каждым из них стояла тарелка с горкой блинчиков, политых сметаной. Рядом – чашки с какао, вазочка с вареньем.
А Полина сидела на краю скамейки, перед ней стояла пустая чашка и лежал кусок хлеба. Просто хлеб. Без масла, без ничего.
У Марины потемнело в глазах.
Полина первой заметила маму. Её лицо вспыхнуло, она вскочила, бросилась навстречу, обхватила за талию.
– Мама! Мамочка, ты рано!
Нина Григорьевна обернулась от плиты. На лице мелькнуло что-то – не испуг, нет. Скорее досада. Досада человека, которого застали за тем, что он привык делать незаметно.
– Марина, ты чего так рано? Я не ждала.
Марина не ответила. Она присела перед Полиной, взяла её за плечи, посмотрела в глаза.
– Полинка, ты голодная?
Девочка замялась. Посмотрела на бабушку, потом на маму.
– Немножко, – сказала она шёпотом.
Марина поднялась. Ноги были ватные, но голова – ясная. Удивительно ясная. Так бывает, когда злость проходит первую точку кипения и превращается во что-то холодное и точное.
Она подошла к столу, взяла тарелку Миши, переложила два блинчика на тарелку Полины. Миша захныкал, но Марина погладила его по голове и сказала:
– Мишенька, поделись с сестрёнкой. Тебе хватит, у тебя ещё четыре штуки.
Миша кивнул. Он был добрый мальчик и Полину любил.
Нина Григорьевна стояла у плиты и молча наблюдала. Лопатка в её руке подрагивала.
– Марина, не надо сцен при детях.
– Я не устраиваю сцен, – ответила Марина. – Я кормлю своего ребёнка. Потому что, как выяснилось, больше некому.
Она усадила Полину за стол, придвинула блинчики, налила какао из кастрюли на плите. Полина ела быстро, жадно, как едят действительно голодные дети. Марина смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается волна такой силы, что хочется кричать. Но она не кричала. Дети за столом, нельзя.
Когда все трое поели и ушли в комнату смотреть мультики, Марина закрыла дверь на кухню. Повернулась к свекрови.
– Нина Григорьевна, объясните мне одну вещь. Полина приходит к вам вместе с Мишей и Егоркой. Три раза в неделю, пока я на работе. Вы что – каждый раз её не кормите?
– Я кормлю своих внуков, – ответила свекровь, вытирая руки о фартук. – Полина – не моя внучка. У неё есть свой отец, пусть он и заботится.
Марина почувствовала, как воздух встал в горле. Полинин отец – её первый муж Денис – жил в другом городе. Алименты платил нерегулярно и крошечные. Видел дочь раз в полгода, и то если Полина сама просила позвонить. Какой «свой отец», о чём речь?
– Нина Григорьевна, ей семь лет. Она ребёнок. Она сидит за вашим столом с пустой тарелкой и смотрит, как её братья едят блинчики. Вы хоть понимаете, что вы делаете?
– Я никому ничего плохого не делаю, – отрезала свекровь. – Я свои деньги трачу, свои продукты. Мои внуки – мои расходы. А чужих кормить я не обязана.
Чужих. Она сказала «чужих». Про семилетнюю девочку, которая жила в этом доме, называла её мужа папой Олегом, рисовала ей открытки на день рождения и каждый раз, приходя в гости, говорила: «Здравствуйте, бабушка Нина».
Марина вышла из кухни, собрала детей, оделась. Нина Григорьевна стояла в прихожей, смотрела, как они обуваются.
– Марина, не делай глупостей. Олегу не жалуйся, ему и так на работе тяжело.
Марина не ответила. Взяла Полину за одну руку, Егорку за другую, Мишу посадила в коляску и вышла.
Всю дорогу домой она молчала. Полина тоже молчала – она чувствовала, что мама расстроена, и не хотела лишний раз беспокоить. Она вообще была такая – тихая, чуткая, старалась никому не мешать. И от этого Марине было ещё больнее. Ребёнок в семь лет уже научился быть незаметным, чтобы не вызвать раздражение чужой бабушки.
Олег пришёл домой в девять вечера. Уставший, в рабочей куртке, пахнущий машинным маслом. Он работал мастером на станции техобслуживания, смены длинные, платили нормально, но выматывало. Он поцеловал Марину, заглянул к спящим детям, потом сел на кухне, и Марина поставила перед ним тарелку с ужином.
Она подождала, пока он поест. Потом рассказала.
Олег слушал молча. Жевал медленнее и медленнее, потом вовсе перестал есть. Отодвинул тарелку.
– Ты уверена? – спросил он.
– Олег, я видела это своими глазами. Полина сидела с куском хлеба. Перед мальчиками – полные тарелки. Какао, сметана, варенье. А перед Полиной – хлеб и пустая чашка. И твоя мать сказала ей, что блинчики для «своих внуков».
Олег потёр лицо руками. Он долго молчал. Марина видела, что ему тяжело. Одно дело – когда жена жалуется на свекровь, такое в каждой второй семье. Но здесь речь шла о ребёнке. О маленькой девочке, которую он сам обещал любить и воспитывать, когда женился на Марине.
Олег познакомился с Мариной, когда Полине было три года. Денис к тому времени уже ушёл к другой женщине и уехал. Марина работала продавцом в хозяйственном магазине, снимала комнату в коммуналке, растила дочь одна. Олег пришёл покупать шланг для полива и увидел её – тонкую, уставшую, с тёмными кругами под глазами, но с такой улыбкой, что он забыл, зачем пришёл. Он потом ещё три раза приходил за шлангами, пока не набрался смелости пригласить на свидание.
Полину он принял сразу. Не «терпел», не «мирился» – принял. Гулял с ней в парке, читал на ночь книжки, научил кататься на велосипеде. Полина стала звать его «папа Олег», и он каждый раз светлел лицом, когда это слышал.
Но Нина Григорьевна с самого начала разделила детей на «своих» и «чужую». Когда Марина только забеременела Мишей, свекровь сказала: «Наконец-то настоящий внук будет». Марина тогда проглотила это, решила не начинать войну. Потом родился Егорка, и Нина Григорьевна расцвела – два внука, два мальчика, два продолжателя фамилии. А Полина для неё так и осталась «дочкой Марины от первого брака». Не внучкой. Не родной. Чужой.
Марина замечала мелочи. Подарки на Новый год: мальчикам – дорогие игрушки, Полине – шоколадка. На дни рождения мальчиков свекровь приходила с тортом и шариками, на Полинин день рождения – присылала сообщение «поздравляю». Когда все трое приходили в гости, Нина Григорьевна сажала мальчиков к себе на колени, целовала, тискала. Полину – гладила по голове, если та подходила сама. Если не подходила – не замечала.
Марина каждый раз говорила себе: «Ну, она же не обязана любить чужого ребёнка. Она не бьёт Полину, не кричит на неё. Просто разница в отношении. Бывает». И молчала. Молчала, улыбалась, делала вид, что всё нормально.
Но не кормить ребёнка – это уже не «разница в отношении». Это жестокость. Тихая, будничная, страшная жестокость.
На следующий день Олег поехал к матери. Один, без Марины. Она хотела поехать вместе, но Олег сказал:
– Нет. Я сам. Это мой разговор.
Он вернулся через два часа. Лицо было серое, глаза красные.
– Она не считает, что сделала что-то плохое, – сказал он. – Говорит, Полина – не её кровь, не её ответственность. Говорит, что хлеб давала, не голодной же оставляла. Говорит, я слишком мягкий и что Марина мной манипулирует.
Марина сидела на диване, сложив руки на коленях. Внутри было пусто и холодно.
– И что ты ей ответил?
– Что пока она не изменит отношение к Полине, дети к ней ходить не будут. Никто. Ни Миша, ни Егорка, ни тем более Полина.
Марина посмотрела на него.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. Полина – мой ребёнок. Не по крови – по жизни. Я так решил, когда женился на тебе. И моя мать должна это принять. Или не видеть внуков.
Нина Григорьевна позвонила на третий день. Марина не брала трубку – не могла разговаривать, слишком больно было. Олег взял.
Разговор был коротким. Свекровь обвиняла Марину в том, что та настраивает Олега против родной матери. Олег слушал, потом сказал:
– Мам, я тебя люблю. Но Марина ничего мне не говорила. Я сам принял решение. Полина – часть нашей семьи. Если для тебя она чужая – значит, и мы для тебя чужие. Потому что семья не делится на части.
Нина Григорьевна бросила трубку.
Прошла неделя. Потом вторая. Свекровь не звонила. Марина водила всех троих детей в садик и забирала после работы. Стало тяжелее – раньше по вторникам, четвергам и субботам дети были у Нины Григорьевны, а теперь Марина крутилась одна. Олег помогал, когда мог, но смены у него были длинные.
Полина чувствовала, что что-то изменилось. Однажды вечером, когда Марина укладывала её спать, девочка вдруг спросила:
– Мам, мы больше не ходим к бабушке Нине из-за меня?
Марина села на край кровати. Погладила дочь по волосам.
– С чего ты взяла?
– Потому что она меня не любит. Я знаю. Она Мишу и Егорку любит, а меня нет. Я же не глупая, мам.
У Марины перехватило дыхание. Семь лет. Ребёнку семь лет, и она уже всё понимает. Уже всё чувствует, уже научилась делать выводы. И молчит. Потому что не хочет расстраивать маму.
– Полинка, послушай меня, – Марина легла рядом с дочерью, обняла её, прижала к себе. – Ты ни в чём не виновата. Совсем ни в чём. Бабушка Нина… она ошибается. Взрослые тоже ошибаются, представляешь?
– Представляю, – серьёзно кивнула Полина.
– И мы сейчас ждём, когда она поймёт свою ошибку. Ладно?
– Ладно, – сказала Полина и уткнулась маме в плечо.
Марина лежала, смотрела в потолок и думала, что если Нина Григорьевна не изменится, она никогда больше не оставит детей у неё. Никогда. Даже если придётся уволиться. Даже если придётся нанимать няню на последние деньги.
Через три недели в дверь позвонили. Был вечер субботы, Марина купала Егорку, Олег собирал с Мишей конструктор. Полина пошла открывать.
Марина услышала из ванной голос дочери:
– Бабушка Нина?
И потом – тишина. Длинная, звенящая тишина.
Марина завернула Егорку в полотенце, вышла в коридор. Нина Григорьевна стояла на пороге. В руках у неё был большой пакет и коробка.
Она смотрела на Полину. Просто стояла и смотрела на маленькую девочку в клетчатых пижамных штанах и майке с котиком. Полина смотрела на неё снизу вверх, серьёзно и выжидающе.
– Полина, – сказала Нина Григорьевна, и голос у неё был совсем другой, незнакомый, сиплый, – я принесла тебе кое-что.
Она открыла коробку. Там лежал торт. Большой, с розовыми розочками и шоколадной надписью «Полинке от бабушки».
Полина посмотрела на торт. Потом на Нину Григорьевну. Потом снова на торт.
– Это мне? – спросила она недоверчиво.
– Тебе, – сказала свекровь. – Только тебе.
Олег вышел в коридор. Стоял, прислонившись к стене, смотрел на мать. Молчал.
Нина Григорьевна подняла на него глаза.
– Олег, я пришла не скандалить. Я пришла… – она запнулась, сглотнула. – Я пришла попросить прощения.
Она прошла в кухню, поставила пакет на стол. Достала из него продукты – масло, сметану, пачку какао, муку. И тарелку, завёрнутую в полотенце. Развернула – на тарелке лежали блинчики. Стопка, штук двадцать. Ещё тёплые.
– Это для всех, – сказала Нина Григорьевна. – Для всех троих. Одинаково.
Марина стояла с мокрым Егоркой на руках и не знала, что сказать. Свекровь выглядела иначе, чем обычно. Не строго и не надменно, а как-то потерянно. Как человек, который долго шёл не туда и вдруг понял это.
Они сели за стол. Всей семьёй. Нина Григорьевна сама наложила блинчики – сначала Полине, потом Мише, потом Егорке. Полине она положила больше всех. Полина посмотрела на свою тарелку, потом на бабушку, и улыбнулась – робко, одним уголком рта. Но улыбнулась.
Когда дети поели и ушли играть, Нина Григорьевна сидела за столом, крутила в руках чашку с чаем и не пила. Молчала. Потом заговорила, не поднимая глаз.
– Я три недели одна просидела. В пустой квартире. И знаете, что поняла? Что я дура старая. Что делила детей на своих и чужих, а они все – дети. Маленькие, ни в чём не виноватые дети.
Она помолчала. Потёрла глаза сухой ладонью.
– У меня подруга есть, Зинаида. Мы с ней тридцать лет дружим. Я ей рассказала, что произошло. Думала, она меня поддержит, скажет, что невестка виновата, что Олег маменькин сынок. А Зинаида посмотрела на меня и сказала: «Нина, ты с ума сошла? Ребёнку хлеб и пустую чашку? Ты бы ещё в угол её поставила». И мне так стыдно стало, что я ночь не спала.
Олег сидел напротив, скрестив руки на груди. Лицо у него было напряжённое, но глаза – мягкие.
– Мам, Полина всё понимает. Ей семь лет, но она всё чувствует. Она спрашивала Марину, почему мы больше не приходим. Сказала: «Бабушка меня не любит». Семь лет, мам.
Нина Григорьевна прижала ладонь к губам. Плечи у неё затряслись.
– Господи, что я наделала.
Марина молчала. Она не собиралась утешать свекровь. Не сейчас. Может быть, потом, когда рана затянется. Но не сейчас.
– Нина Григорьевна, – сказала она наконец, – я не прошу вас любить Полину так же, как Мишу и Егорку. Я понимаю, что кровное родство – это кровное родство. Но она – ребёнок. И если она сидит за вашим столом, она должна есть то же самое, что и остальные дети. Это не обсуждается. Это просто – по-человечески.
Нина Григорьевна кивнула.
– Я знаю. Я всё поняла. Правда поняла.
Она помолчала, а потом добавила:
– Марина, можно я завтра приду? Я хочу Полину в парк сводить. Там карусели новые поставили. Мне Зинаида рассказывала.
Марина посмотрела на Олега. Он едва заметно кивнул.
– Приходите, – сказала Марина.
Нина Григорьевна пришла на следующий день в десять утра. В руках у неё была маленькая коробочка, завёрнутая в блестящую бумагу.
– Это тебе, Полинка, – сказала она. – Открой.
Полина развернула бумагу. В коробочке лежали заколки для волос – три штуки, с разноцветными бабочками. Недорогие, простенькие, но красивые. Полина прижала их к груди и посмотрела на бабушку так, что у Марины сжалось сердце.
– Спасибо, бабушка Нина, – сказала Полина.
И Нина Григорьевна вдруг присела перед ней на корточки. Взяла за руки. Посмотрела в глаза.
– Полинка, прости бабушку. Бабушка была неправа. Очень неправа. Ты хорошая девочка. Самая лучшая.
Полина стояла секунду, две, три. Потом шагнула вперёд и обняла Нину Григорьевну за шею. Просто обняла, крепко-крепко, как умеют обнимать только дети – без условий и оговорок.
И Нина Григорьевна обняла её в ответ. Неуклюже, непривычно, но крепко. И Марина видела, что свекровь плачет. Беззвучно, вжав лицо в детское плечо.
В парк они пошли все вместе. Нина Григорьевна катала Полину на каруселях, покупала ей сахарную вату, держала за руку на горке. Миша и Егорка носились вокруг, падали, пачкались и хохотали. Олег нёс на плечах Егорку, Марина шла рядом и ела мороженое.
Вечером, когда свекровь уехала, а дети уснули, Марина сидела на кухне и пила чай. Олег сел рядом.
– Думаешь, она правда изменилась? – спросила Марина.
– Не знаю, – честно ответил Олег. – Но она старается. Это уже много.
Марина крутила чашку в руках. Она думала о Полине. О том, как девочка сидела с куском хлеба перед пустой тарелкой. И о том, как сегодня она обняла Нину Григорьевну в прихожей.
Дети умеют прощать. Легко, быстро, по-настоящему. Без расчёта и без задних мыслей. Взрослым бы у них поучиться.
– Олег, – сказала Марина, – если такое повторится хоть раз – хоть один-единственный раз – дети к ней больше не поедут. Ты это понимаешь?
– Понимаю, – сказал Олег. – Не повторится. Я прослежу.
Через месяц Нина Григорьевна снова забирала детей по вторникам и четвергам. Марина первые разы волновалась, звонила Полине, спрашивала, всё ли в порядке. Полина отвечала спокойно и радостно: «Мам, всё хорошо, бабушка Нина нам оладушки пекла. Мне с клубничным вареньем, Мише – с яблочным, а Егорке – просто со сметанкой, он же маленький ещё».
Мне, Мише, Егорке. Всем троим. Одинаково.
Однажды Марина приехала забирать детей и увидела на холодильнике Нины Григорьевны рисунок. Три фигурки – большая и две маленькие. Подпись кривыми детскими буквами: «Бабушка Нина, Миша, Егорка и я». И рядом – четвёртая фигурка, пририсованная другим карандашом, потолще. Полина дорисовала себя сама. А Нина Григорьевна не сняла рисунок. Наоборот – прикрепила его магнитом на самое видное место.
Марина стояла перед этим холодильником и смотрела на четыре кривые фигурки. И думала о том, что иногда самое важное в семье – не молчать. Не терпеть, не делать вид, что всё нормально, когда всё совсем не нормально. А сказать: «Стоп. Так нельзя. Мой ребёнок заслуживает такого же блинчика». И тогда, может быть, даже самые упрямые бабушки способны измениться.
Не все. Но некоторые – точно.
— А на что вы надеялись?! Что я опять за всех платить буду?! Сейчас! Разбежалась!