Она делала это тихо, почти профессионально, хотя сама удивлялась, откуда в ней столько скрытности. Раньше она считала себя человеком открытым, даже наивным. Но прошел месяц с того вечера, когда Антон впервые за пять лет брака не ответил на ее вопрос: «Где ты был?»
Задержался на работе, сказал он тогда, не глядя в глаза. И Юля почему-то не поверила.
Сначала была просто обида. Потом — лихорадочное любопытство. Она проверяла его карманы, заглядывала в телефон, хотя там стоял пароль, которого она не знала. Пыталась шутить про слежку, но Антон только хмурился. И уходил. Снова.
Она изучила его график. По вторникам и четвергам он уезжал сразу после ужина. Говорил — помогаю родителям с документами на дачу. Юля звонила свекрови, та отвечала бодро, но что-то в ее голосе сквозило фальшивое, словно она заучила ответ.
Юля начала следить.
В первый вторник она сидела в машине у подъезда. Антон вышел, сел в свой серый «Киа», вырулил со двора. Юля тронулась через три машины позади. Сердце колотилось где-то в горле.
Он доехал до проспекта, свернул в спальный район. Юля с удивлением увидела, что он припарковался у обычной девятиэтажки. Не у родителей. Те жили в частном доме на другом конце города.
Он вошел в подъезд. Она ждала час. Он не вышел.
В четверг — то же самое. Другая улица, другой дом, но тоже панельная девятиэтажка. Он заходил в подъезд, гас свет в окне на четвертом этаже, и Юля сидела в машине, вжимаясь в сиденье, боясь, что он увидит ее из окна.
Она не спала ночами. Перебирала в голове всех знакомых женщин. Ее коллеги? Его коллеги? Кто живет в этих девятиэтажках? Почему он не ночует там, просто уходит на час-два?
Она похудела за месяц. На работе смотрела в монитор, не видя цифр. Дома молчала, варила кофе, смотрела, как он ест. Он спрашивал: «Ты чего?», она пожимала плечами. Он не настаивал.
В пятницу вечером Юля не выдержала.
— Я к Наташе, — сказала она, натягивая сапоги. — Переночую у нее.
Антон кивнул, не отрываясь от ноутбука.
Наташа была подругой с университета. Они дружили пятнадцать лет, и Наташа знала всё. И про то, что Юля боится рожать, и про то, что Антон перестал говорить «люблю» по утрам, и про слежку.
— Ты дура, — сказала Наташа, когда Юля, плача, вывалила на нее все. — Зачем ты себя мучаешь? Просто спроси.
— Я боюсь.
— Чего?
— Что он скажет правду.
Наташа вздохнула, налила чай. Они сидели на кухне, за окном шел мокрый снег, март никак не хотел становиться весной.
— Останься у меня, — сказала Наташа. — Проветри голову.
Юля осталась.
Она лежала на диване в гостиной, смотрела в потолок. Наташа возилась на кухне, что-то мыла, звенела посудой. Было около девяти.
В дверь позвонили.
— Я открою, — крикнула Наташа.
Юля не придала значения. Думала о своем. О том, что завтра суббота и Антон снова скажет, что едет к родителям. И она снова поедет за ним. И снова будет сидеть под окнами чужого дома, чувствуя себя последней ничтожностью.
— Проходи, — услышала она голос Наташи из прихожей. — Она у меня. Но ты не волнуйся, я ей ничего не говорила.
Юля замерла.
В гостиную вошел Антон.
Он не увидел ее сразу — она лежала на диване, укрытая пледом, почти сливаясь с темнотой. Наташа включила свет на кухне, но здесь, в гостиной, горел только торшер в углу.
Антон остановился на пороге.
— Ты сказала — она у тебя. Я приехал… Забрать. Объяснить все.
— Садись, — Наташа указала на стул у двери. — Только тихо.
Юля вжалась в диван. Ей казалось, сердце сейчас пробьет грудную клетку. Он приехал за ней? Он знал, что она здесь? Или приехал к Наташе?
— Я знаю, что она следит за мной, — сказал Антон тихо. — С первого дня. Машину ее узнал.
У Юли пересохло во рту.
— И молчал? — спросила Наташа.
— А что я должен был делать? Устроить скандал? Сказать: «Ты, оказывается, следишь за мной, как психопатка»? Я думал, она сама спросит. Но она молчит. Ходит вокруг меня, как тень. Я слышу, как она ночью не спит, ворочается. Я вижу, что она не ест. И молчит.
— А ты?
— А я — что? Я не могу ей сказать. Потому что тогда придется объяснять, куда я уезжаю. А я не могу ей этого объяснить. Не имею права.
Голос у него дрогнул.
Юля лежала, боясь дышать. Плед сполз с плеча, но она не решалась поправить. Она смотрела на мужа в щелку между спинкой дивана и подушкой.
Антон сидел на краешке стула, сцепив руки в замок. Свет из кухни падал на его лицо, и Юля вдруг увидела, как он устал. Под глазами — тени, на лбу — складка, которой раньше не было.
— Помнишь, у нас был сосед? — сказал он. — В том доме, где мы раньше жили. Дед Илья.
Наташа кивнула. Она стояла у косяка, скрестив руки, и лицо у нее было странное — не удивленное, не взволнованное. Скорее — понимающее.
— Он умер в прошлом году, — продолжал Антон. — Юля не знает. Я не сказал ей. Она его не очень знала, он уже болел, когда мы съехали. А я… мы с ним подружились. Он один жил. Сын в Германии, внуки там же. Приезжали раз в пять лет. А дед — старенький, с палочкой. Я ему продукты носил, когда мы рядом жили.
Юля вспомнила. Высокий сутулый старик на лавочке. Она здоровалась, он кивал. Она не знала, что Антон носил ему продукты.
— А потом мы переехали, — сказал Антон. — Я думал, все забудется. Но он звонил. Просто поговорить. Спрашивал, как дела. Я заезжал иногда. А в прошлом году он умер. Я на похоронах был. Один сын прилетел, на три дня, и все.
Он замолчал.
— И что теперь? — тихо спросила Наташа.
Антон поднял голову.
— У него в подъезде живет женщина. Нина Федоровна. Ей восемьдесят два. Она тоже одна. Сын в Израиле, звонит по субботам. А ей помощь нужна. Не только продукты — лампочки вкрутить, шторы повесить, телефон настроить. Она глуховата, с соцработниками трудно.
Юля смотрела на мужа и не узнавала его. Он говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что его перебьют.
— Я прихожу к ней по вторникам и четвергам. В семь вечера. Она готовит ужин, мы едим, я проверяю счетчики, заодно и поговорим. Она рассказывает про свою молодость, про войну, про мужа. У нее альбомы старые, я смотрел.
— И ты не говорил Юле? — Наташа налила ему воды, он взял стакан, но не пил.
— А как? — он посмотрел на Наташу с отчаянием. — «Дорогая, я ухожу к старушке, потому что мне с ней интереснее, чем с тобой?» Или «Я помогаю чужой бабушке, потому что у нас с тобой нет детей и мне некому отдавать эту нежность»?
У Юли защипало в носу.
— Я пытался начать, — продолжал Антон. — Я говорил ей про деда Илью. Она кивала, но не слушала. У нее своих забот полно. Я говорил про одиноких стариков. Она говорила — да, это ужасно. Но ей было все равно. Не потому, что она плохая. Просто у нее своя жизнь. А у меня — своя. Я не знал, как совместить.
Он поставил стакан, не отпив.
— А когда она начала следить, я испугался. Не за себя. За нее. Она же себя съедает. Я видел, как она смотрит на меня. Как ждет, что я признаюсь. А я не могу признаться в том, в чем не виноват. Но если бы я сказал правду, она бы спросила: почему ты мне не рассказывал? И я бы не смог ответить.
— Почему? — спросила Наташа.
Антон долго молчал.
— Потому что тогда пришлось бы сказать, что мне с ней скучно. Что мы перестали разговаривать. Что она спрашивает меня только о быте — ужин, деньги, планы на выходные. И я привык, что ей неинтересно. А Нина Федоровна… ей интересно. Она слушает. Она спрашивает, что я читаю, что думаю. Она рассказывает про свою жизнь, и это не пустое. И я чувствую, что нужен. По-настоящему.
Юля закрыла глаза.
Она вспомнила, как вчера вечером Антон включил старый фильм, который она любила в институте, и сказал: «Помнишь?». Она ответила: «Помню», — и уткнулась в телефон. Она вспомнила, как он купил книгу, о которой говорили в новостях, положил на тумбочку. Она пролистала, сказала: «Интересно», — и забыла. Книга так и лежала.
— Что мне делать? — спросил Антон. — Я не хочу ее терять. Но я не могу перестать ездить к Нине Федоровне. У нее кроме меня никого нет. А у меня кроме нее… нет ничего, где я чувствую, что живой.
— А Юля?
— Юля — это моя жена. Я люблю ее. Но я не знаю, как до нее достучаться.
Он закрыл лицо руками.
— Я думал, может, она уйдет. Сама. И легче будет. Но я не хочу, чтобы она уходила. Я хочу, чтобы она вернулась. Ко мне. А я не знаю, как ее позвать.
Юля медленно села на диване.
Плед упал на пол. Антон поднял голову.
Он смотрел на нее — и в глазах у него был не испуг, не вина. Только усталость и такая отчаянная надежда, что у Юли перехватило дыхание.
— Я все слышала, — сказала она.
Голос у нее был хриплый.
— Юля…
— Молчи.
Она встала. Подошла к нему. Он сидел, не двигаясь, смотрел снизу вверх.
— Ты приехал за мной?
— Да.
— Почему?
Он помолчал.
— Потому что я устал без тебя.
Юля смотрела на его руки — большие, сильные. Она знала эти руки. Они держали ее, когда она боялась. Они варили ей кофе по утрам. Они вкручивали лампочки женщине, потому что больше некому.
— Завтра суббота, — сказала она. — Поедем к Нине Федоровне.
Он поднял голову.
— Вместе?
— Вместе. Я пирог испеку.
Антон молчал.
— Я думала, ты от меня уходишь, — сказала Юля. — Я месяц думала, что у тебя другая. А у тебя — бабушка, которой нужен свет в окне.
— Прости, — сказал он.
— Ты за что просишь прощения?
— За то, что не верил, что ты поймешь.
Юля села рядом с ним на пол, положила голову ему на колени, как делала когда-то, в начале. Он положил руку ей на волосы.
— Я тоже устала без тебя, — сказала она.
Наташа тихо вышла из кухни, прикрыла дверь.
За окном шел мокрый снег, март никак не хотел становиться весной. Но в комнате было тепло.
Юля закрыла глаза. Ей казалось, она возвращается домой после долгой, ненужной дороги.
— Знаешь, — сказала она, не поднимая головы. — Я ведь за тобой не следила. Я искала тебя.
Он молчал, гладил ее по голове.
— Нашла, — сказал он.
И это была правда.
— Прости, но твой подарок получит сестра – ей ребёнка возить нужно, — муж решил отдать мою машину, но не тут-то было