— Где моя рубашка? Леся! Почему синяя не глажена?
Голос мужа прорезал тишину утра, Олеся замерла, руки дрожали, снова три часа сна.
— Она в шкафу, Дима, на второй полке, погладила её ночью.
Дмитрий появился на кухне, свежий, выбритый, пахнущий дорогим лосьоном. Недовольно скривился, глядя на жену.
— Ты выглядишь ужасно, мешки под глазами, может, хватит уже ночевать у отца? Там сиделка не справится?
— У нас нет денег на круглосуточную сиделку, Дима, сам сказал: «Бюджет не резиновый».
— Ну так и ты не двужильная. — Он открыл холодильник, поморщился. — Опять пусто? Мама просила творог.
— Мама может сходить в магазин, пятерочка в соседнем доме.
— У мамы спина! — рявкнул Дмитрий. — Ты же знаешь, ей шестьдесят три года, имей совесть.
Олеся молчала, внутри всё выгорело, три года ада, рак четвертой стадии у отца. Памперсы, пролежни, морфин по часам, и эта квартира, «семейная лодка», где двое здоровых людей, муж и свекровь, ехали на её шее, свесив ножки.
— Мне пора, — Олеся взяла сумку. — Вечером буду поздно, папе хуже.
— Опять? — Дмитрий закатил глаза. — Ладно, только давай без драмы, ужин закажи тогда, раз готовить некогда.
Дверь хлопнула. Олеся ещё не знала, что этот день станет началом конца, но пружина внутри уже сжалась до предела.
Офис. Цифры, отчёты, сводные таблицы, Олеся работала на автомате, главбух косилась, но молчала, Олеся тянула лямку за двоих, ошибок не делала. Зарплата шестьдесят пять тысяч, хорошая для их города, плюс восемьдесят у Димы, итого сто сорок пять.
Куда они девались? Ипотека пятьдесят пять, еда, коммуналка, лекарства свекрови, вечные БАДы, витамины, мази от всего на свете, и бензин Диме.
На отца уходило всё, что оставалось у Олеси, экономила на себе. В обед позвонил отец, голос слабый.
— Дочка… Приедешь сегодня?
— Конечно, пап, как всегда.
— Привези нотариуса, того, с которым мы говорили.
Сердце пропустило удар.
— Пап, зачем? Ты же…
— Не спорь, Лесь, времени нет, хочу, чтобы всё было чисто.
Год назад, когда отцу только поставили диагноз, он завел этот разговор: «Квартира, Леся, двушка в центре, это лакомый кусок. Твой муж и его мамаша… Я их вижу, глаза у них голодные». Олеся тогда отмахнулась, Дима же любит её, свекровь, конечно, своеобразная, но не зверь же.
Как же она ошибалась.
Вечером она мчалась через пробки, сначала к отцу, поменять белье, покормить с ложечки. Он совсем сдал, кожа да кости, смотреть больно.
— Дима не приехал? — спросил отец, когда она поправляла подушку.
— Он работает, пап, занят.
Отец усмехнулся.
— Работает, а ты, значит, на курорте. Помнишь, Лесь, ты просила его отвезти меня на МРТ полгода назад?
Олеся отвела взгляд, помнила…
— Дима, пожалуйста, у меня отчётный период, я не могу отпроситься, там запись на девять утра.
— Лесь, ну это твой отец, я его толком не знаю. О чём мне с ним в машине говорить? О погоде? Мне неловко.
— Неловко?! Он умирает!
— Все мы там будем, вызови такси, у меня совещание.
Такси тогда не приехало вовремя, отец ждал на крыльце под дождём, простыл, потом осложнение.
— Я всё помню, дочка, — отец сжал её руку. — Дарственная готова?
— Да, пап, сегодня оформили. Нотариус всё заверил, теперь квартира моя.
— Документы спрячь, не говори им. Пока я жив, ни слова, они тебя сожрут, а так… хоть дадут спокойно умереть.
Он оказался прав, они дали ему умереть спокойно, просто потому, что им было плевать.
Отец ушёл через три месяца, тихо, во сне. Олеся сидела рядом, держала его за руку, слёз не осталось, была только гулкая пустота.
Прощание прошло как в тумане. Дима суетился, но как-то странно, больше волновался о том, как он выглядит в чёрном костюме, и хватит ли водки. Свекровь, Валентина Петровна, вообще не поехала, «Давление», — сказала она, лёжа на диване и листая журнал.
Сорок дней.
Стол накрыт, Олеся готовила всю ночь. Родственники отца: дядя Миша, тётя Катя, племянники, и родня Димы, его сестра Ира, тётка, и, конечно, Валентина Петровна во главе стола.
Олеся едва держалась на ногах, чёрное платье висело на ней мешком, минус двенадцать килограмм за три года.
Разговоры стихли, Валентина Петровна откашлялась, промокнула губы салфеткой и театрально вздохнула.
— Олеся, деточка, мы все скорбим, тяжёлая утрата.
Олеся кивнула, глядя в тарелку, кусок в горло не лез.
— Но жизнь продолжается, — тон свекрови стал деловым, жёстким. — Нужно думать о будущем, о живых.
Дядя Миша, брат отца, поднял тяжёлый взгляд из-под бровей:
— Вы о чём, Валентина?
— О квартире свата, Михаил Сергеевич.
Олеся подняла голову, в ушах зашумело.
— А что с ней? — тихо спросила она.
— Ну как что? — Валентина Петровна развела руками. — Она теперь переходит тебе по наследству, это понятно. Но ты замужем, Олеся, пятнадцать лет в браке, мы одна семья.
Дмитрий, сидевший рядом, положил руку на плечо жены.
— Мама права, Лесь, мы тут подумали… Эту квартиру надо продать. Сейчас цены на пике, закроем нашу ипотеку, а на остаток купим дачу, маме нужен свежий воздух, врачи рекомендуют, будет жить там летом, внуков ждать.
В комнате повисла тишина, родственники отца переглянулись.
— Погодите, — дядя Миша нахмурился. — Продать? Какая дача? Это квартира моего брата, Олеся единственная дочь, это её личное наследство, причём тут ваша ипотека?
Валентина Петровна поджала губы.
— Михаил Сергеевич, вы не понимаете, Олеся часть нашей семьи, мы её пятнадцать лет поддерживали, кормили, поили, быт обеспечивали, пока она карьеру строила, а теперь что? Получит куш и в кубышку спрячет? Это эгоизм!
— Поддерживали? — Олеся встала.
— Олесенька, сядь, не устраивай сцен, — шикнул Дмитрий, дергая её за рукав.
Она вырвала руку.
— Вы меня поддерживали? Валентина Петровна, вы хоть раз за три года спросили, как я себя чувствую? Хоть раз предложили посидеть с папой, пока я сплю?
— Я больной человек! — взвизгнула свекровь. — У меня спина и вообще, это твой отец, а не мой! Я не обязана горшки выносить!
— Вот именно! — Олеся ударила ладонью по столу, тарелки подпрыгнули. — Вы сказали: «Твои проблемы, не наш родственник», помните? А теперь квартира вдруг стала «нашей»?
Дмитрий пошёл пятнами.
— Лесь, ну мы же семья… Юридически всё, что получено в браке…
— Юридически?! — Олеся усмехнулась. — Хочешь юридически?
Она вышла в коридор, вернулась через секунду с синей папкой и швырнула её на стол.
— Читайте вслух.
Дядя Миша первым взял документ, поправил очки.
— Договор дарения… Дата… Год назад. Квартира переходит в собственность Завьяловой Олеси Викторовны… — поднял глаза на племянницу, и в них блеснуло восхищение. — Дарственная.
— Что?! — Валентина Петровна подскочила, опрокинув бокал с вином. — Какая дарственная?! Ты… ты врала нам?!
— Я молчала, — отчеканила Олеся. — Папа просил, он знал, что вы стервятники, если узнаете, что квартира уже моя, вы мне житья не дадите, или наоборот, начнёте лицемерно помогать, чтобы выслужиться.
— Ах ты дрянь! — свекровь задыхалась. — Хитрая, расчётливая змея! Мы тебя пригрели!
— Пригрели? — Олеся обвела взглядом комнату. — Я работаю на двух работах, готовлю, стираю, убираю, плачу половину ипотеки. Ухаживала за умирающим отцом, пока вы, «мама», смотрели сериалы в соседней комнате, с меня хватит.
— Лесь, ты чего? — Дмитрий выглядел растерянным. — Ну есть дарственная, ладно, но мы же можем всё равно продать… Мы же муж и жена…
— Были, Дима муж и жена.
Олеся посмотрела на него внимательно, будто впервые увидела.
— Я подаю на развод, завтра.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула свекровь. — Кому ты нужна, старая, с прицепом проблем! Мы у тебя всё отсудим!
— Дарственная не делится при разводе, Валентина Петровна. — Олеся повернулась к дяде Мише. — Дядя Миш, поможете вещи собрать? Я сегодня у тебя переночую.
— Конечно, дочка, прямо сейчас.
Олеся вышла из комнаты, свекровь орала, Дмитрий что-то бубнил, оправдываясь перед родственниками, но Олеся их уже не слышала.
Месть – блюдо, которое подают холодным, но в случае Олеси это было не блюдо, а шведский стол.
Удар первый: Деньги.
Через две недели Олеся съехала окончательно, жить стала в отцовской квартире, ремонт там был старый, но чистый. Главное, тишина, никто не бубнит перед телевизором, не требует ужин.
Дмитрий позвонил в день зарплаты.
— Лесь, тут это… Ипотека списывается завтра, переведи свою долю.
Олеся искренне рассмеялась в трубку.
— Дима, ты дурак? Мы в процессе развода, я там не живу, плати сам.
— Но… но там пятьдесят пять тысяч! У меня зарплата восемьдесят!
— Прекрасно, двадцать пять тебе на жизнь, ни в чём себе не отказывай.
Положила трубку и заблокировала номер.
Удар второй: Быт.
Через месяц Олеся встретила бывшую соседку, тётю Машу, та, округлив глаза, шептала:
— Ой, Олеська, что там у твоих творится! Валентина-то твоя похудела, злая ходит, как собака, орут друг на друга целыми днями.
Оказывается, без Олеси быт рухнул. Свекровь готовить не умела, «не царское дело». Дима привык к домашнему: борщи, котлеты, пироги, но теперь питались пельменями и дошираком.
Клининг стоил денег, а их не было, квартира заросла грязью. Дмитрий приходил с работы в свинарник, мать встречала его не горячим ужином, а списком претензий и нытьём про давление.
Удар третий: Реальность.
Через три месяца состоялся суд, развели быстро, делить было особо нечего, ипотечную квартиру банк забрал бы, если бы не платежи, Дима вцепился в неё зубами, перекредитовался, влез в долги, лишь бы не продавать «родовое гнездо».
Теперь он отдавал банку семьдесят тысяч, на жизнь оставалось десять, плюс пенсия матери, восемнадцать, итого вадцать восемь тысяч на двоих взрослых людей в месяц.
Олеся видела его однажды в супермаркете, стоял у полки с уцененными продуктами, помятый, выбирал макароны по акции «Красная цена». Она прошла мимо, не поздоровалась, он её даже не заметил, смотрел на ценник с таким отчаянием, будто это был приговор.
Прошёл год.
Олеся сидела в кафе, напротив Максим, хирург, с которым она познакомилась, когда возила отца на обследования.
— Ты сегодня сияешь, — улыбнулся он.
— Просто выспалась и … знаешь, я наконец-то закончила ремонт в папиной комнате, теперь там светло.
— Я рад. Кстати, я взял билеты на Алтай, ты же мечтала?
— Мечтала… — Олеся сжала его руку. — Спасибо.
У неё зазвонил телефон, незнакомый номер, обычно она не брала, но тут почему-то ответила.
— Алло?
— Леся… Это я.
Дмитрий, голос пьяный, жалкий.
— Чего тебе?
— Лесь, вернись, а? Я не могу больше, мать совсем с ума сошла, пилит и пилит, жрать нечего, дома срач. Я понял, Лесь… всё понял, ты была золотая, а я дурак был. Прости, а? Давай начнём сначала? Я маму на дачу отправлю, клянусь!
Олеся слушала и не верила своим ушам, он даже не о любви говорил, а говорил о «жрать нечего» и «сраче», ему не жена нужна была, а нужна была прислуга, ресурс.
— Дима, — сказала она тихо.
— Да? Да, котёнок?
— Иди к чёрту и маму свою прихвати.
Она нажала «отбой» и занесла номер в чёрный список.
— Кто это? — спросил Максим.
— Никто, ошиблись номером.
Олеся улыбнулась, отпила горячий капучино.
А где-то на другом конце города, в пыльной трёшке с ободранными обоями, Дмитрий швырнул телефон в стену.
— Что, не берёт трубки твоя принцесса? — ехидно проскрипела Валентина Петровна из кухни. Она сидела в грязном халате, доедая пустую гречку. — Я же говорила, стерва она.
Дмитрий посмотрел на мать, на ту женщину, ради которой он предал жену, на ту, которая кричала «это наше общее».
В его глазах зажглась ненависть.
— Заткнись, — тихо сказал он. — Просто заткнись, мама, ты мне жизнь сломала.
— Что?! Я?! Да я тебя родила! Я тебя…
— Ты! — заорал он так, что зазвенели стекла. — Ты жадная старая дура! Из-за твоей жадности я потерял единственного человека, который меня терпел! Жри свою гречку и молчи!
Валентина Петровна поперхнулась, вжалась в стул, впервые ей стало страшно. Сын смотрел на неё не как на мать, а как на врага.
Впереди у них были долгие годы нищеты, взаимных упреков и ненависти в четырёх стенах ипотечной квартиры, которая стала их персональной тюрьмой.
А Олеся… Олеся просто жила, впервые за пятнадцать лет, для себя.
— Да плевать я хотела на дачу твоих родителей, как и на них самих, Витя! Я не собираюсь ни свои выходные, ни свой отпуск там проводить, загнувшись буквой «зю»! Понял меня?