Я больше не обязана ухаживать за твоей матерью и платить за нее.Ты выбрал другую женщину вот теперь это ваши проблемы

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что на полке вздрогнули фарфоровые статуэтки, подаренные когда-то на свадьбу. Я прислонилась спиной к холодной деревянной поверхности, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. За дверью повисла тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием. Потом послышались шаги — медленные, неуверенные — спускающиеся по лестнице. Пять лет брака растворились в этих отдаляющихся шагах.

«Я больше не обязана ухаживать за твоей матерью и платить за её проблемы!» — мой голос всё ещё звенел в ушах, хриплый от крика и слёз.

Оглядев квартиру, я вдруг осознала тишину. Не ту привычную тишину, когда Святослав задерживался на работе, а Марья Ивановна дремала в своей комнатке под звуки телевизора. Это была иная, звенящая пустота, будто само пространство выдохнуло и замерло. На полу у входа стояли его ботинки — старые, поношенные, которые я безуспешно пыталась заставить его выбросить. В прихожей висел её тёплый платок, связанный моими руками прошлой зимой. Я прошла в гостиную, опустилась на диван и закрыла глаза.

Помню тот день, когда всё началось. Вернее, когда начало подходить к закономерному концу. Святослав вернулся поздно, от него пахло чужими духами — сладкими, навязчивыми. Он сказал, что был с коллегами. Но глаза его смотрели в пол, а пальцы нервно перебирали край рубашки.

— С кем ты был? — спросила я прямо, усталая уже от этих полуправд.

— Не начинай, Аня. Устал.

Но я начала. Потому что нашла в кармане его пиджака чек из ювелирного магазина. Серьги с жемчугом. Мне жемчуг противопоказан — от него у меня аллергия. Он знал. Помнил ли?

Скандал был тихим, вымотанным. Он не отрицал, лишь говорил, что запутался, что мы отдалились, что мама болеет и он в стрессе. А потом сказал слова, которые выжгли во мне всё:

— Я её люблю. Прости. Но я не могу уйти сейчас, маме нужна помощь.

Его мама. Марья Ивановна. Милая, беспомощная, вечно чем-то недовольная Марья Ивановна, которая переехала к нам три года назад после инсульта. Моя жизнь превратилась в бесконечный цикл: работа, аптека, готовка, уборка, смена белья, походы по врачам. Мои мечты о детях отложились «до лучших времён». Моя карьера застопорилась. Мои друзья стали чужими. Я растворилась в обслуживании его матери, пока мой муж влюблялся в другую.

И я терпела. Терпела, потому что жалела пожилую женщину, не виноватую в том, что сын — эгоист. Терпела, потому что всё ещё любила Святослава, надеялась, что это временное помешательство. Терпела, пока не наткнулась на них в парке — он и она, молодая, смеющаяся, в моих серёжках с жемчугом. Они кормили уток, и он смотрел на неё так, как давно уже не смотрел на меня.

В тот вечер я не скандалила. Я молча собрала его вещи и выставила чемоданы в прихожую. Когда он вернулся, я была спокойна, как лёд.

— Уходи. И забери маму. Я больше не обязана ухаживать за твоей матерью и платить за её проблемы. Ты выбрал другую женщину, вот теперь это ваши проблемы.

Марья Ивановна плакала, умоляла, говорила, что ей некуда идти. Святослав кричал, что я бессердечная, что бросаю больного человека. Но где было его сердце, когда он предавал нашу семью? Где была его забота, когда он скидывал на меня все заботы о своей матери?

Дверь захлопнулась. И наступила тишина.

Первую неделю я жила в странной эйфории свободы. Впервые за годы я могла принять ванну, не прислушиваясь к звонку мамы Славы. Могла есть, что хочу, а не то, что предписывала диета для лежачей больной. Могла смотреть кино до ночи, спать до десяти, молчать или петь — как захочется. Я перекрасила волосы, купила новое платье, встретилась с подругами. В моей квартире снова пахло моими духами, а не лекарствами и пелёнками.

Но по ночам я просыпалась от привычки — казалось, слышу зов Марьи Ивановны. Вставала, делала несколько шагов к её комнате и замирала на пороге пустой, проветренной комнаты. Я вынесла оттуда все её вещи, отдала кровать и кресло-каталку, переклеила обои. Но тень её присутствия всё ещё витала где-то в углах.

Иногда я ловила себя на мысли: «Надо купить Славиной маме её любимые ватрушки». Или: «Пора заказывать новые памперсы». Потом останавливалась и сжимала кулаки. Нет. Больше нет. Он выбрал другую. Пусть его новая любовь теперь варит бульоны и меняет простыни.

Звонили его сестра, тётя, даже бывшая соседка — осуждали, упрекали в чёрствости. Я научилась класть трубку, не вступая в дискуссии. Святослав присылал сообщения: сначала гневные, потом умоляющие. Писал, что новая женщина не готова взять на себя уход, что они с матерью живут в съёмной однушке, что ему тяжело. Я не отвечала. Моё сочувствие иссякло, как высохший колодец.

Но однажды, возвращаясь с работы, я увидела их у подъезда. Марья Ивановна сидела в инвалидной коляске, кутаясь в платок. Она сильно постарела за месяц, глаза ввалились, руки тряслись. Святослав стоял рядом, похудевший, небритый, в помятой куртке. Они оба выглядели несчастными и потерянными.

Я быстро прошла мимо, делая вид, что не замечаю. Сердце бешено колотилось. Поднявшись в квартиру, я заперла дверь на все замки. Но образ его матери — беспомощной, брошенной — не выходил из головы. Она ведь не виновата. Она не просила сына изменять. Она просто стала старой и больной.

«Нет, — сурово говорила я себе. — Это не твоя ответственность. Ты уже отдала ей три года своей жизни. Пусть её сын теперь несёт свой крест».

И вот, ровно через месяц после того, как я выгнала их, в дверь постучали.

Было воскресное утро. Я пила кофе, планируя день. Стук был негромкий, но настойчивый. Я подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял Святослав, а рядом — его мать в коляске. У неё был болезненный, серый цвет лица.

Я не открыла. Стояла за дверью, слушая собственное дыхание.

— Аня, пожалуйста, — послышался его голос, хриплый и усталый. — Открой. Маме плохо. Ей нужна помощь.

— Вызовите скорую, — холодно ответила я через дверь.

— У нас нет денег на частную, а государственная… Ты же знаешь, как они. Просто пусти переночевать, отогреться. На улице холодно.

Была осень, дул промозглый ветер. Но я вспомнила, как он говорил той женщине о любви. Вспомнила свои одинокие вечера у кровати его матери, пока он был «на работе».

— Ты сделал свой выбор, Слава. Теперь решай свои проблемы сам.

— Аня, умоляю! Это же мама! Ты всегда её любила!

Да. Любила. Потому что у меня не было своей матери — она умерла, когда я была подростком. Марья Ивановна сначала была мне как родная. Мы вместе готовили, смотрели сериалы, смеялись. Потом случился инсульт, и от той весёлой, немного ворчливой женщины осталась лишь тень. Но я заботилась о ней, как о родной. Пока её сын не показал, насколько я для него чужая.

— Я больше не обязана, — тихо сказала я. — Уходите.

За дверью наступила тишина. Потом я услышала всхлипы. Плакала Марья Ивановна. Тихий, беспомощный плач, от которого сжалось всё внутри.

— Доченька… — прошептала она так тихо, что я еле расслышала через дверь. — Прости нас…

И тут во мне что-то переломилось. Не из-за него. Из-за неё. Из-за этой беспомощной старухи, которая оказалась заложницей сыновнего эгоизма. Из-за той любви, что была у нас когда-то, до предательства.

Я медленно открыла дверь. Они оба смотрели на меня — он с надеждой, она со стыдом и болью.

— На одну ночь, — сказала я твёрдо. — Завтра вы решаете, что делать дальше. И ты, — я посмотрела на Святослава, — здесь не остаешься. Отвезешь маму, устроишь и уйдёшь.

Он кивнул, безропотно. Я отвела глаза. Не хотела видеть его унижение. Не хотела чувствовать ничего к нему.

Пока он устраивал мать в её бывшей комнате (теперь — гостевой), я поставила чайник. Руки дрожали. Я ненавидела себя за эту слабость, за эту неспособность быть жестокой до конца.

Когда он вышел на кухню, мы стояли молча, разделённые пропастью из обмана и боли.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Я не для тебя это делаю.

— Я знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Мы живём в ужасных условиях. Ира… та женщина… она ушла. Не справилась. Я потерял работу из-за прогулов — маму не с кем оставить. Денег почти нет.

Я молча налила ему чай. Не из сочувствия. Просто правила приличия.

— Я не прошу прощения за себя. Я знаю, что не заслужил. Но помоги маме, Аня. Хоть советом. Ты всегда знала, что делать.

«Всегда знала, что делать». Да. Я знала, как колоть уколы, как обрабатывать пролежни, как заполнять документы для соцслужб. Я стала экспертом по выживанию в мире болезни и беспомощности, пока он искал развлечений на стороне.

— Есть социальный работник, — сухо сказала я. — Обратись в органы опеки. Существуют пансионаты.

— У нас нет денег на хороший пансионат!

— А у меня были деньги на три года бесплатного ухода? — голос мой дрогнул. — У меня была жизнь, Слава. Которая остановилась. Пока ты…

Я не договорила. Выпила чай, ощущая, как он обжигает губы.

— Уходи. Завтра к десяти забери маму. Больше не приходи.

Он ушёл, оставив запах безысходности. Я зашла в комнату к Марье Ивановне. Она лежала с закрытыми глазами, но по её щекам катились слёзы.

— Спасибо, дочка, — прошептала она.

— Я не ваша дочь, Марья Ивановна. Вы сами это понимаете.

Она открыла глаза. Глаза старой, уставшей женщины, которая видит всё.

— Прости. За всё. За сына. За себя. Слишком требовала от тебя. Не вини его слишком… Он слабый.

— Слабость — не оправдание, — сказала я, но уже без злости. Только с усталостью.

Я помогла ей умыться, дала лекарства, которые она принимала. Движения были автоматическими, выученными за годы. Мои руки помнили каждое действие. А сердце… сердце болело от несправедливости. Почему я, обманутая, преданная, всё ещё должна быть сильной? Почему на мне лежит груз его безответственности?

Ночью я не спала. Сидела на кухне, смотрела в темноту за окном. Вспоминала, как мы с Марьей Ивановной пекли пироги первый раз, когда она переехала. Как она рассказывала про своё детство. Как гладила мои волосы и называла дочкой, когда у меня умер отец.

Она была невиновна. Так же, как и я. Мы обе стали жертвами эгоизма одного человека.

Утром пришёл Святослав. Я уже собрала небольшую сумку — тёплые носки, платок, бутерброды, лекарства, которые остались у меня. И конверт с деньгами. Небольшая сумма, но для них, наверное, значительная.

— Это всё, что я могу, — сказала я, передавая ему сумку и конверт. — Больше не обращайтесь ко мне. Решайте свои проблемы сами.

Марья Ивановна молча взяла мою руку, прижала к щеке. Её кожа была тонкой, как бумага.

— Будь счастлива, деточка. Ты заслуживаешь.

Я кивнула, не в силах говорить. Помогла спустить коляску по лестнице. Стояла в дверях подъезда, пока они не скрылись за углом.

Вернувшись в квартиру, я снова ощутила тишину. Но теперь она была другой. Не звенящей пустотой, а пространством возможностей. Горьким, болезненным, но — моим.

Я больше не обязана. Но сегодня я выбрала помочь — не из долга, не из вины, а из остатков человечности, которую не смогла растерять. Из уважения к той женщине, которой я была три года назад, — любящей, заботливой, сильной.

Он выбрал другую. И это навсегда. Но я выбрала себя. И это — начало.

Я закрыла дверь. Уже не хлопнула. Просто закрыла. И пошла жить дальше.