Он говорил всем: «Не скучаю». А потом стоял внизу и смотрел на окно — свет горел до полуночи, значит, не спит. Значит, ждёт.
Иван проснулся рано в маленькой комнате, которую выделил ему Макар. Прислушался — на кухне уже гремели посудой. Брат всегда был ранней пташкой. Он встал, накинул старый свитер и вышел на балкон, утренний холодок пробирал до костей. Небо затягивало тучами, обещая дождь.
Двенадцать дней. Столько он продержался у Макара. Двенадцать дней без Вариных пирожков с капустой. Без её тихого бурчания за спиной. Без уютного ворчания и тёплого пледа, которым она укрывала его, когда думала, что задремал в кресле.
— Ну и как, легче без Вариного ворчания? — донеслось из кухни.
Макар, ещё не бритый, помешивал ложкой кашу. На столе стояли две тарелки, хлеб, нарезанный крупными ломтями, и банка с вареньем.
— Да ну тебя, — вздохнул Иван, присаживаясь напротив. — С утра пораньше начинаешь.
Овсянка вышла комковатой, но Иван не стал замечать — приучил себя не жаловаться.
— Сорок семь лет прожили, — Иван разглядывал свои руки, большие, загрубевшие от работы, — и вдруг всё кончено, представляешь?
Макар только хмыкнул. Сам он не был женат, но женщин знал хорошо. Говорил: «Я свободный человек, поэтому вижу ясно». По молодости крутил романы, а потом как отрезало — ушёл с головой в пчеловодство, построил дом за городом и занялся своим хозяйством. Мёд продавал оптовикам, которые сами приезжали к нему.
А в город возвращался только по необходимости. Сюда, в свою городскую квартиру, перебрался после пенсии, когда уже не было сил заниматься пасекой.
— Ничего не кончено, Вань, — Макар тяжело вздохнул, — ты просто уперся в своем решении, как всегда. А она, думаю, ждет, что ты первый шаг сделаешь.
Иван резко встал из-за стола. Ложка звякнула о тарелку.
— Это мне первым идти мириться? — возмутился Иван. — После того, как она при Наташе сказала, что я… что я обуза, а не помощник? Что от меня в доме только беспорядок и нытьё? После всего, что я для неё сделал?
— А что ты для неё сделал-то такого особенного? — спокойно спросил Макар, подливая себе чая. — Дом, семья, дети — это общее дело было. Не памятник же тебе ставить при жизни.
Иван сжал зубы, удерживаясь от резкого ответа.
— Не понимаешь ты… Дело не в этом.
— А в чём? В том, что тебе ради нового шкафа пришлось пожертвовать своими рыболовными снастями? Или в том, что она раз в неделю ходит на танцы, а ты ворчишь, что старушке не пристало трясти бёдрами?
— Макар!
— Ваня, — голос брата стал мягче, — вы вырастили дочь. Четыре десятка лет бок о бок прожили… И вдруг из-за какой-то ерунды всё коту под хвост?
Иван поморщился. От слов брата стало горько на душе.
Как объяснить эту смесь обиды и тоски? Как сказать, что дело вовсе не в шкафе и не в танцах? Что-то надломилось между ними, что-то важное. Понимание. Уважение.
— Я теперь для неё пустое место, — процедил он, наконец. — Пустое место и обуза. «Не умеешь жить на пенсии», «только и знаешь, что бубнить», «от тебя в доме больше проблем, чем пользы». А я просто хотел, чтобы дома… чтобы дома было как раньше.
Макар уставился на брата долгим взглядом.
— А что, разве может быть как раньше? Мы уже не те, что были двадцать лет назад. И Варя не та.
Иван отвернулся к окну.
— Она теперь со своими подружками по выставкам шастает, танцульки эти… А я ей мешаю, понимаешь? Всю жизнь чертежи на заводе рисовал, знаешь, как меня ценили? А теперь… теперь я ей не нужен.
Макар вздохнул.
— Ты решил, что ей не нужен, и даже не спросил, так ли это. Обиделся, как пацан, и сбежал. А сам каждый вечер торчишь под её окнами. Это ли не доказательство, что ты без неё не можешь?
Иван дёрнул плечом. Не мог он признаться, как щемит сердце каждый раз, когда проходит мимо их — теперь уже её — дома.
***
Варвара опустила занавеску и отошла от окна. Опять стоял. Опять смотрел и делал вид, что случайно проходил мимо. Упрямый, как всегда.
Двенадцать дней. Двенадцать вечеров она видела его сутулую фигуру под тополем. Двенадцать ночей не могла заснуть до поздней ночи.
Варя медленно опустилась в кресло. Тишина квартиры давила на уши. Раньше вечера наполнялись его ворчанием о новостях, скрипом кресла, шорохом газетных страниц… Теперь же — только тиканье часов.
Она взяла телефон и набрала номер дочери.
— Алло, мам, — голос Наташи звучал запыханно, — ты как?
— Нормально, доченька, — Варя старалась говорить бодро. — Как там Дима? Готовится к экзаменам?
— Да какие экзамены, целыми днями в своих компьютерах. Говорит, что программирование изучает, а сама знаешь… — Наташа замолчала. — Мам, вы с отцом помирились?
Варвара вздохнула.
— Нет, не помирились.
— Может скоро вернётся? — с надеждой спросила Наташа.
— Не знаю, дочка. Он сильно обиделся.
— Мам, — в голосе Наташи зазвучало раздражение, — вам обоим за семьдесят! Какие могут быть обиды? Как дети малые, честное слово. Папа к дяде Макару ушёл и домой не приходит. А ты дома сидишь и страдаешь. А всё из-за чего? Из-за какого-то шкафа и танцев?
Варя слабо улыбнулась.
— Не из-за шкафа, Наташенька. Просто накопилось…
— Да что у вас там накопилось-то? — не унималась дочь. — Всю жизнь вместе прожили, всё преодолели…
Как объяснить дочери, что дело вовсе не в шкафе? Дело в одиночестве вдвоём, в том, что они разучились разговаривать, по-настоящему слышать друг друга.
— Мам, я скоро заеду, — сказала Наташа, не дождавшись ответа. — С Димкой. Проведаем и тебя, и папу. Может, вразумим вас обоих.
***
После разговора Варя долго сидела, глядя в пустоту. Сорок семь лет вместе. Почти полвека.
А теперь она учится жить одна, и это оказалось так сложно.
После выхода на пенсию Варя почувствовала, будто внезапно освободилась от тяжёлого рюкзака. Тридцать лет в швейном ателье, из них последние пятнадцать — главным закройщиком.
Вечная спешка, постоянное напряжение, недосыпы перед праздниками, когда все хотели новые наряды… А потом — свобода. И она начала наверстывать упущенное: записалась на танцы для пенсионеров, ходила на выставки, в театры.
А Иван будто потерялся после пенсии. Его конструкторское бюро закрылось, новой работы для пожилого инженера не нашлось. Он сначала помогал соседям с ремонтом техники, потом это надоело. Начал целыми днями сидеть перед телевизором, ворчать на новости, критиковать её новые увлечения…
— Танцы в твоём возрасте? — фыркал он. — Что люди скажут? Детям и внукам помогать надо, а не плясать.
Варя пыталась объяснить, что одно другому не мешает, что ей хочется жить, а не доживать… Но он не слышал. А потом случилась эта глупая ссора. Слово за слово…
«Ты не помощник, а обуза!» — вырвалось у неё после очередной ссоры из-за её новых увлечений.
И он ушёл. Молча взял свою зубную щётку и ушёл к брату. А теперь приходит каждый вечер и смотрит на окна.
Варя вздохнула. В прихожей висела его старая куртка — не забрал, оставил как якорь, как обещание вернуться. Она провела по шероховатой ткани ладонью. Вечерами она специально включала свет во всех комнатах — пусть знает, что она не спит, что ждёт.
***
— Ты долго ещё будешь изображать обиженного подростка? — Макар поставил перед братом тарелку с пельменями.
Прошло уже три недели с тех пор, как Иван перебрался к брату. Каждый вечер, около семи, он «выходил прогуляться» и каждый раз его прогулка заканчивалась у дома, где жила Варя.
— Не твоё дело, — буркнул Иван, неуклюже орудуя вилкой. — И готовишь ты хуже неё.
Макар усмехнулся.
— Вот и иди туда, где вкусно кормят.
— Не могу, — Иван отложил вилку. — Она первая должна позвонить. Она меня оскорбила.
— Ну конечно, — Макар закатил глаза. — А то, что ты месяцами её пилил за танцы и хобби — это, значит, не в счёт? Что обзывал её «курицей» и «старой кокеткой» — тоже не считается?
Иван смутился.
— Я не со зла… просто не понимаю, зачем ей всё это. Почему дома не сидится?
— Потому что она жить хочет! — Макар стукнул ладонью по столу. — Не в четырёх стенах с телевизором, а жить — пока есть силы и здоровье. А ты вместо того, чтобы порадоваться за неё, вместо того, чтобы с ней вместе чему-то новому научиться — сидишь, бурчишь и обижаешься.
Иван потупился. В словах брата была доля правды, но признать это вслух он не мог.
— Ладно, — неожиданно для самого себя произнёс он, — может, и позвоню ей завтра…
Вечером, как обычно, он стоял под окнами их квартиры. Света не было. Квартира казалась пустой и тёмной.
Иван растерялся. За все эти дни такого не случалось — свет всегда горел, знак того, что она дома, что ждёт. А тут — темнота.
Внезапно его охватила паника. Что если с ней что-то случилось? А он, старый эгоист, даже не позвонил ни разу…
Иван торопливо достал телефон, набрал номер, который знал наизусть. Гудки. Долгие, протяжные гудки. Никто не отвечал.
Сердце колотилось как бешеное. Он метнулся к подъезду, надеясь, что вспомнит код от домофона… но дверь вдруг открылась сама.
На пороге стояла Варя.
Она была в новом платье — синем, с какими-то блестящками на вороте. Волосы уложены, на лице лёгкий макияж. Пахло от неё чем-то цветочным.
— Привет, — сказала она тихо. — А я тебя с балкона заметила.
Иван застыл, не находя слов. Она выглядела… моложе. Красивее, чем он помнил. Или просто он давно не смотрел на неё внимательно?
— Варя? — выдавил он наконец. — Ты куда собралась?
Она поправила воротник пальто.
— На концерт в филармонию. Ольга Степановна билеты достала, симфонический оркестр приехал.
— В такое время? — он машинально посмотрел на часы. — Уже восьмой час.
— Вечерний концерт, Вань, — в её голосе слышалась усталость.
Он переступил с ноги на ногу. Мысли путались. Она выглядела… по-другому. Будто и не ждала его вовсе.
— Я звонил тебе, — сказал он. — Не отвечаешь.
— Телефон на зарядке оставила, — она взглянула на часы. — Вань, мне правда пора. Ольга ждёт.
Он почувствовал укол ревности. Эта Ольга Степановна — новая подруга из кружка танцев — появилась в их жизни незадолго до ссоры. Бойкая вдова, которая, по мнению Ивана, слишком сильно влияла на Варю.
— То есть мы даже поговорить не можем? — в его голосе проскользнула обида.
— А раньше ты где был? — она вздохнула. — Три недели ходишь под окнами, а поговорить решил только сегодня, когда у меня планы?
— Какие ещё планы могут быть в твоём возрасте? — вырвалось у него.
Варя поджала губы.
— Вот из-за таких слов мы и поссорились, Ваня. Из-за того, что ты считаешь, будто в нашем возрасте уже ничего не положено. Только в кресле сидеть да в окно смотреть.
Из подъехавшей машины донёсся сигнал. Варя обернулась.
— Мне пора. Завтра поговорим, если хочешь.
— Завтра у меня дела, — соврал он. Гордость не позволяла признать, что завтра, как и все последние дни, он будет просто сидеть у Макара и думать о ней.
Варя устало кивнула.
— Как скажешь. Ключи у тебя есть, если что-то забрать надо — забирай. Квартира общая, я замки не меняла.
Она пошла к машине, а он остался стоять у подъезда. Внутри всё кипело от смеси обиды, ревности и растерянности. Он-то думал, что она сидит дома и страдает без него, а она, оказывается, живёт своей жизнью. Ходит на концерты, на свои танцы…
— Вот и поговорили, — буркнул он себе под нос, глядя вслед отъезжающей машине.
***
Иван вернулся к брату мрачнее тучи. Макар, сидевший с книгой у окна, поднял голову.
— Ну что, помирились?
— Она на концерт укатила, — Иван плюхнулся в кресло. — С этой своей… Ольгой. Даже разговаривать не стала.
Макар отложил книгу.
— А чего ты хотел? Что она три недели будет сидеть дома и рыдать? Варька всегда была с характером.
Иван угрюмо молчал. Внутри разрасталась обида — он-то думал, что их разрыв такая же трагедия для неё, как и для него. А оказалось, что она прекрасно справляется.
— Знаешь, что меня удивляет? — Макар наклонился вперёд. — Ты столько лет прожил с этой женщиной, а до сих пор не понял, что её сила воли не слабее твоей. Она не будет бегать за тобой, умолять вернуться. И жить без тебя она может — хоть это и больно ей.
— Не похоже, что ей больно, — процедил Иван.
— А ты думал, она тебе это покажет? После того как ты гордо ушёл, а потом три недели изображал из себя призрак под её окнами? — Макар покачал головой. — Эх, Вань, Вань… Она такая же гордая, как и ты. Даже если скучает до ужаса — не признается.
Иван поднялся и подошёл к окну. Начинался дождь — серые струи били по стеклу, размывая очертания города.
— Завтра попробую снова поговорить, — сказал он наконец.
— Только на этот раз не стой столбом, — посоветовал Макар. — Скажи то, что действительно чувствуешь. Без этого вашего упрямства.
***
Но назавтра Иван не пошёл. И через день тоже. Гордость не позволяла. Он представлял, как она веселится без него, ходит по концертам, по своим танцам — и обида перекрывала все остальные чувства.
Он позвонил дочери.
— Пап! — обрадовалась Наташа. — Как ты?
— Нормально, — буркнул он. — У мамы была?
— Была на выходных. Она с этой своей новой подругой всё по мероприятиям ходит. Говорит, что жизнь только начинается.
Иван почувствовал, как внутри что-то сжалось.
— А про меня… говорит что-нибудь?
Наташа помедлила.
— Говорит, что вы оба наконец получили то, что хотели. Ты — свободу от её «глупых затей», она — возможность жить так, как хочется, без твоего постоянного недовольства.
Иван молчал. Неужели она действительно так думает? Неужели ей легче без него?
— Пап, — голос Наташи стал тише, — она делает вид, что всё отлично. Но я же вижу — тоскует. Фотографии ваши на стол поставила, те, где вы молодые. А когда я спрашиваю про вас, она тему меняет. И вечером в окно выглядывает, будто ждёт кого-то…
Шли дни. Иван больше не ходил под окнами — гордость не позволяла. Через неделю Макар не выдержал.
— Ты долго ещё будешь киснуть у меня на диване? — спросил он, глядя, как брат бесцельно переключает каналы телевизора. — Или ты решил ко мне насовсем переехать?
Иван не ответил.
— Вань, — Макар присел рядом, — пора что-то решать. Либо мирись с Варей, либо… ну, начинай новую жизнь. Нельзя вечно сидеть между двух стульев.
— А если она не захочет мириться? — тихо спросил Иван.
— Это ты у неё спроси, а не у меня, — пожал плечами Макар. — Но учти: чем дольше тянешь, тем больше вероятность, что каждый из вас привыкнет к новой жизни. А потом будет поздно что-то менять.
Иван задумался. Он действительно начал привыкать к жизни у Макара — к холостяцкому быту, к отсутствию обязательств, к тому, что никто не ворчит над душой. Но каждый вечер тоска накатывала с новой силой, и он понимал, что никакая свобода не заменит тепла их с Варей дома.
— Завтра пойду, — решился он. — Поговорю.
***
На этот раз свет в окнах горел. Иван долго стоял перед подъездом, собираясь с духом. Поднимаясь по лестнице, Иван пытался придумать, что скажет. Извинится для начала. Признает, что был неправ насчёт её увлечений. Может, даже предложит сходить с ней на эти танцы… хотя нет, это уж слишком.
Он позвонил, Варя сразу ему открыла, будто ждала.
— Здравствуй, — сказала она, пропуская его в квартиру. — Чай будешь?
— Буду, — кивнул он, проходя в прихожую.
Всё было таким знакомым — запах, обстановка, даже тапочки его стояли на том же месте, что и раньше. Но что-то неуловимо изменилось. Словно он теперь не хозяин, а гость.
Они сели на кухне. Варя включила чайник, достала чашки — его любимую, с якорем, и свою, с васильками.
— Как у Макара живётся? — спросила она, не глядя на него.
— Нормально, — он пожал плечами. — Только готовит хуже тебя.
Она слабо улыбнулась.
— А у тебя как? — спросил он.
— Тоже ничего. Наташа с Димой приезжали на выходных. С Ольгой Степановной в филармонию ходили, на выставку…
Иван кивал, не зная, как перейти к главному. Как преодолеть эту неловкость между ними.
— Варь, — наконец решился он, — я вот что подумал… Может, мне домой вернуться? Глупо как-то получилось.
Она замерла.
— А что изменится, Вань? Ты снова будешь ворчать из-за каждой мелочи? Называть меня «старой кокеткой» за то, что я на танцы хожу?
— Постараюсь не ворчать, — пообещал он. — И на танцы эти… ходи, если нравится.
Она вздохнула.
— Вань, я тут подумала… Может, нам пожить отдельно ещё немного? Понимаешь, я только-только начала к себе прислушиваться. К тому, чего я хочу, а не чего от меня ждут. И мне это… нравится.
Иван почувствовал, как сжалось сердце.
— То есть я тебе мешаю? — спросил он глухо.
— Не мешаешь, — она покачала головой. — Просто… мы столько лет вместе. Я всегда подстраивалась. А сейчас почувствовала какую-то свободу.
Иван смотрел в свою чашку. Он не ожидал такого поворота. Думал, она обрадуется, бросится на шею… А она, оказывается, сомневается.
— Ты же каждый вечер свет включала, — сказал он тихо. — Я думал, ждёшь.
Варя улыбнулась грустно.
— Жду. Только не знаю, чего жду — возвращения прежнего Вани или чего-то нового. Понимаешь, я изменилась за эти годы. А ты застыл. И эта ссора… она многое прояснила.
Она протянула руку через стол, коснулась его пальцев.
— Давай не будем торопиться, ладно? Ты поживёшь у Макара ещё немного, я тут. Будем встречаться, разговаривать. А потом решим.
Иван сглотнул комок в горле.
— А если я не смогу измениться? Если ты решишь, что тебе лучше без меня?
Варя пожала плечами.
— Тогда так и будет. Но мы хотя бы попытались, правда?
Он кивнул, чувствуя странную смесь разочарования и надежды. Не так он представлял себе этот разговор. Но, может быть, Варя права. Может быть, им действительно нужно время, чтобы понять, чего они хотят на самом деле.
— Ты приходи в гости, — сказала она, провожая его до двери. — Я всегда рада тебя видеть. И к нам с Ольгой Степановной на танцы заглядывай. Там, знаешь, такие интересные люди собираются…
Иван улыбнулся и кивнул, не в силах произнести ни слова.
Выйдя на улицу, он поднял голову к окнам их квартиры. Свет горел во всех комнатах — тёплый, домашний. Зовущий, но не обещающий.
Варя стояла у окна и смотрела вниз. Она подняла руку в прощальном жесте, и Иван помахал в ответ.
Он не знал, чем закончится их история. Может быть, они найдут новый способ быть вместе. Может быть, разойдутся окончательно. Но что-то подсказывало ему, что ничто не будет таким, как прежде.
Ни для неё, ни для него.
А пока что свет в её окнах будет гореть каждый вечер. И он будет знать, что где-то там, за стеклом, она возможно ждёт. И, может быть, тоже смотрит вниз — не мелькнёт ли его фигура под тополем напротив.
— А может быть, мне ещё и квартиру на твою мать переписать, чтобы она тут была полноправной хозяйкой, раз она уже себя ей считает