Пятьдесят тысяч рублей исчезли с нашего счёта, и я узнал об этом случайно. Жена внесла предоплату за тур в Турцию для своей матери — без единого слова.
Когда я спросил, зачем, Настя ответила так, будто речь о покупке продуктов: «Маме на шестидесятилетие подарок сделала, она всю жизнь мечтала о море».
Вылет через два месяца, а полная стоимость — сто восемьдесят тысяч. Из наших накоплений на ипотеку.
Но обо всём по порядку.
Всё началось в четверг вечером. Я проверял баланс нашего счёта перед походом в автосалон за новыми колодками и увидел, что пропали пятьдесят тысяч. Настя стояла у плиты, разогревала ужин, и когда я спросил, куда делись деньги, она даже не обернулась.
— Предоплату внесла. За мамин тур.
Я остановился посреди кухни, всё ещё держа телефон.
— Какой тур?
— В Турцию. Ей шестьдесят скоро, мы же обещали подарок.
— Мы ей ничего не обещали.
Настя наконец повернулась, и по её лицу я понял — разговор будет непростым. Мы прожили в браке восемь лет, и за это время я научился читать жену по мелочам: сжатые губы, чуть приподнятый подбородок, руки на бёдрах. Боевая стойка.
— Егор, это же её шестидесятилетие! Она всю жизнь работала на хлебозаводе, вкалывала, троих детей подняла одна. И всегда, слышишь, всегда экономила на себе. Все подруги уже по Турции ездят, а она всё дикарём по Анапе.
— Настя, мы копим на досрочное погашение ипотеки. У нас план. Ещё сто тысяч — и закроем треть долга, процентов платить меньше будем.
— План, план… Всегда у тебя планы! А моя мама подождёт, да?
Я сел за стол. Работа на молочном комбинате выматывала — смены по двенадцать часов, постоянный контроль качества, бесконечные проверки санстанции. Приходил домой вымотанным, и вот теперь ещё это.
— Сколько стоит вся поездка?
— Сто восемьдесят. Но это хороший отель, пять звёзд, всё включено. Она заслужила.
Сто восемьдесят тысяч. И ведь мы считали каждую копейку. А теперь эти накопления, которые мы собирали рубль к рублю, должны улететь в Турцию.
Квартиру эту двухкомнатную мы взяли шесть лет назад в новостройке на окраине, оформили на двоих в ипотеку на двадцать лет.
До сих пор помню, как радовались, когда въехали — своё жильё, никому не надо платить аренду. Настя тогда только устроилась администратором в спортивный клуб, я работал на комбинате. А теперь часть наших денег пойдет теще.
— А когда вылет?
— Через два месяца.
Через десять дней. Я посмотрел на Настю и увидел не жену, с которой строили планы, а дочь Людмилы Алексеевны, готовую на всё ради матери.
— Ты меня даже не спросила.
— Спросила бы — ты бы отказался.
— Конечно отказался бы! Это наши деньги, наши планы, наша ипотека!
Настя резко выключила плиту.
— Ты эгоист. Тебе наплевать на мою семью, на мою маму. Только твои планы, твоя ипотека.
— Наша ипотека, Настя. Наша. Или ты забыла, что мы оба платим?
Она схватила сумку и направилась к двери.
— Иду к маме. Поговорим, когда остынешь.
Дверь хлопнула, и я остался один на кухне. Выключил конфорку, которую Настя забыла выключить до конца, сел обратно. В голове крутилась одна мысль: как она могла?
На следующий день я позвонил Людмиле Алексеевне. Надо было разобраться, откуда вообще взялась эта идея.
— Алло, Егор? — голос тёщи был бодрым, даже весёлым.
— Людмила Алексеевна, здравствуйте. Можно к вам заехать? Поговорить надо.
— О чём разговаривать? Путёвку оплатили, чемодан собираю. Спасибо вам с Настенькой, конечно, но я бы и сама справилась. Правда, не такой шикарный отель, но…
Я не выдержал:
— Подождите. Вы каждое лето куда-то ездите. В прошлом году в Анапе были, в позапрошлом в Геленджике. Почему вдруг Турция за сто восемьдесят тысяч?
Пауза. Потом тёща рассмеялась — так, будто я сказал что-то забавное.
— Ну, Егорушка, это же другое. Это с подругами, дикарём, в дешёвых гостиницах. А тут Турция! Пять звёзд! Я Наташке Крыловой уже сказала — вот, дочка с зятем подарили. Она так завидует!
Всё стало ясно. Хвастаться перед подругами. Вот и весь «подарок на юбилей».
— Людмила Алексеевна, мы не можем себе это позволить. У нас ипотека, планы были на эти деньги.
— Планы, планы… Молодые, здоровые, ещё заработаете. А мне сколько осталось? Надо жить сегодня, Егор.
— Но мы не обещали! Откуда вы взяли, что мы должны платить?
Голос тёщи стал холоднее:
— Ничего вы не должны. Просто я думала, вы люди благодарные.
Вечером пришла Настя. Села напротив, смотрела в стол.
— Ну что? Готов извиниться?
— Настя, я позвонил твоей маме. Она каждый год на юг ездит. Это не забота о матери, это хвастовство перед подругами. Чтобы Наташке Крыловой похвастаться.
— Неправда!
— Спроси у неё сама. Про Наташку Крылову спроси.
Лицо жены дрогнуло. Она знала эту Наташку — мамину вечную соперницу во всём, начиная от размера зарплаты и заканчивая успехами детей.
— Даже если так… Ну и что? Она имеет право хорошо отдохнуть!
— За наш счёт?
— За наш. Мы семья.
— Семья — это ты и я, Настя. А твоя мама — отдельная семья. У неё свои деньги.
— Ты… ты просто жадный!
Я встал, прошёлся по кухне.
— Я завтра звоню в турагентство. Отменяю бронь. Вернём деньги.
— Не смей!
— Смею. Это наши деньги, и мне не нужно твоё разрешение, чтобы их вернуть.
Она побледнела, схватила телефон и выбежала из квартиры. Звонила маме — я слышал обрывки фраз через дверь.
Утром я позвонил в турагентство. Объяснил ситуацию менеджеру — молодой девушке с усталым голосом, которая явно слышала такое не впервые.
— Понимаете, бронирование было сделано без моего ведома, а деньги списаны с нашего общего счёта. Я хочу вернуть средства.
— Но тур через два месяца…
— Знаю. Готов потерять неустойку, но остальное верните.
Она вздохнула:
— Хорошо.
— Тур полностью был оплачен. Вчера вечером довнесли остаток. Сто тридцать тысяч.
У меня похолодело внутри.
— Вы уверены?
— Абсолютно. Вот, смотрю по базе. Полная оплата тура на имя Людмилы Алексеевны Зориной.
Настя внесла все деньги. Не пятьдесят тысяч, а все сто восемьдесят. Значит, она не просто сняла с накоплений, она залезла в резервный фонд, который мы держали на форс-мажоры.
Я отменил тур. Подписал отказ от поездки, подтвердил, что понимаю последствия. Через два часа мне позвонила разъярённая Людмила Алексеевна.
— Ты что творишь?! Мне из агентства звонили! Ты отменил тур!
— Отменил.
— КАК ТЫ ПОСМЕЛ?!
— Очень просто. Написал заявление, получил возврат средств за вычетом неустойки.
— Я… я тебе этого не прощу!
На заднем фоне плакала Настя. Тёща продолжала кричать что-то про неблагодарность, про хамство, про то, что она всегда знала, что я не подхожу её дочери. Я слушал минуту, потом просто положил трубку.
Следующие три дня Людмила Алексеевна не брала трубку. Жена пыталась дозвониться раз десять в день — сбрасывало после второго гудка.
— Мам, ну возьми трубку, пожалуйста, — говорила Настя в очередное голосовое. — Давай поговорим нормально. Мам…
Голос срывался. Я видел, как это её разрывает — между матерью и мной. Я обнял её, но она отстранилась.
— Ты доволен? — спросила она однажды вечером. — Ты её унизил. На её же юбилей.
— Настя, я вернул наши деньги, которые ты потратила без моего согласия.
— Это была моя мама!
— И это были наши деньги. На ипотеку. На нашу жизнь.
Она отвернулась к стене. Мы легли спать молча.
На четвёртый день Людмила Алексеевна наконец ответила. Но не Насте — она сама позвонила мне.
— Я хочу компенсацию, — сказала она ровным, холодным голосом. — Ты испортил мне юбилей, все подруги уже спрашивают, почему я никуда не поеду. Ты меня опозорил.
— Людмила Алексеевна…
— Шестьдесят тысяч. Мне обещали отдых, я имею право хотя бы на треть от того, что вы должны были потратить.
— Мы вам ничего не должны!
— Пятьдесят. И это моё последнее слово. Иначе я Насте скажу, что пока ты в семье — я её видеть не хочу.
Я молчал.
— Подумай, — сказала она и положила трубку.
Вечером я сказал Насте про разговор. Она побледнела.
— Она так сказала? Что не будет меня видеть?
— Да.
— Но это… это же шантаж!
— Да.
Настя села на диван, обхватила голову руками.
— Что нам делать?
— Не знаю. Но я не дам ей пятьдесят тысяч. Это манипуляция.
— А если она правда не станет со мной общаться?
Я сел рядом.
— Тогда это её выбор. Взрослая женщина, которая предпочтёт деньги общению с дочерью.
— Лёгко тебе говорить, — Настя вытерла глаза. — Это не твоя мама.
— Нет. Но ты моя жена.
Она посмотрела на меня — долго, тяжело.
— Я позвоню ей. Поговорю сама.
Не знаю, о чём они говорили. Настя закрылась в ванной, разговор длился минут сорок. Когда вышла, глаза были красные, но лицо спокойное.
— Я сказала маме, что никаких денег не будет. Что ты прав — это наши деньги, наше решение. И если она хочет ставить мне ультиматумы, то пусть делает выводы.
— И что она?
— Повесила трубку.
Мы сидели молча. За окном шёл дождь, по стёклам стекали капли.
— Я боюсь, что она больше не позвонит, — тихо сказала Настя.
— Позвонит. Рано или поздно.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты её дочь. И она любит тебя. По-своему, но любит.
Настя прижалась ко мне, и я обнял её.
Людмила Алексеевна не звонила две недели. Потом написала короткое сообщение: «Как дела?»
Настя ответила. Они начали переписываться — осторожно, без лишних слов. Про отпуск больше никто не заговаривал.
Через месяц тёща приехала на день рождения Насти. Принесла торт, сидела два часа, разговаривала только с дочерью. Со мной поздоровалась кивком и больше ни слова.
— Мам, может, чаю? — предложила Настя.
— Спасибо, мне пора. Дела.
Она ушла, не попрощавшись со мной.
— Она всё ещё злится, — сказала Настя, когда мы остались одни.
— Знаю.
— Как думаешь, она простит?
Я пожал плечами.
— Может быть. Через год, через два. А может, и нет. Но главное, что она с тобой общается.
Настя кивнула. Мы убирали со стола, и я видел, как она смотрит на недоеденный торт. Мама испекла его сама — любимый медовик, который пекла Насте с детства.
***
Прошло полгода. Людмила Алексеевна съездила куда-то на майские — сама, без подруг. Фотографий не присылала, только коротко написала: «Отдохнула».
Со мной по-прежнему здоровается сухо. На семейные праздники приходит, но уходит раньше всех. Разговаривает только с Настей и внимательно избегает любых разговоров про деньги или отпуска.
Настя привыкла к этой холодности. Иногда грустит, но больше не плачет.
— Знаешь, — сказала она как-то вечером, — я поняла одну вещь. Мама меня любит. Но она никогда не простит тебя. И это… это её право.
— Ты сожалеешь?
— О чём? О том, что ты отменил тур?
— Да.
Она помолчала.
— Нет. Ты был прав. Но мне жаль, что всё так вышло.
Мы сидели на диване, держась за руки. Ипотека никуда не делась. Копим дальше .
А тёща больше не просит денег. Но и не забыла. Просто живёт своей жизнью, где я — человек, который испортил ей юбилей. И, наверное, так и останется.
Один разговор — и квартира свободна