Десять месяцев подряд всё шло по одной схеме: сообщение в четверг вечером, виноватый смайлик и просьба выйти вместо неё в пятницу. Я соглашалась, отменяла свои планы и говорила себе, что помогаю человеку.
А в тот раз просто ответила: «Не смогу, извини», — и весь мир перевернулся.
Олеся устроилась к нам год назад. Сначала мы просто общались — обедали вместе, делились новостями, обсуждали начальство. Потом разговоры сместились в сторону детских проблем и воспитательных методик. Мише, её сыну, как раз исполнилось четыре, его записали на кружки. Я слушала, кивала, старалась быть участливой.
А потом начались особые пятницы.
Первый раз она попросила меня подежурить за неё совершенно естественно — мол, у ребёнка температура, а бабушка заболела, муж в командировке. Я не задумываясь согласилась. Второй раз — кружок по плаванию, который работает только по пятницам. А бабушка занята, не сможет сводить. Третий — день рождения свекрови. Четвёртый — просто устала, хочется отдохнуть.
Я считала себя хорошим человеком. Вот именно это меня и подвело.
Работа у нас была простая — продавец в салоне связи. График у каждого свой: кто-то работает с понедельника по пятницу, кто-то — посменно. В пятницу всегда дежурили трое — так распределил директор салона.
И именно в этот день недели народу валом, все торопятся перед выходными.
Так продолжалось месяцев десять. Я отменяла походы в театр с подругой Кирой, переносила визиты к стоматологу, один раз даже пропустила собственный день рождения. Зато я была нужна. Мне казалось, что это и есть дружба.
Всё изменилось в середине октября. Кира позвонила и сообщила, что достала билеты на спектакль, о котором я мечтала полгода. Пятница, семь вечера.
— Только не говори, что опять подменяешь кого-то, — предупредила она.
Я пообещала, что на этот раз точно пойду.
Во вторник мне прилетело сообщение от Олеси: «Слушай, можешь в пятницу за меня постоять? У меня родительское собрание».
Я набрала ответ: «Не смогу, извини, у меня планы».
Отправила и выдохнула. Экран телефона остался пустым — она даже не прочитала сообщение до вечера. А когда прочитала, написала только: «Ясно».
На следующий день Олеся на работу пришла позже обычного, кивнула мне издалека и сразу ушла к себе за компьютер. Не предложила кофе, не рассказала очередную историю про Мишкины проделки. Я попыталась заговорить — она ответила односложно, глядя в монитор.
Странное чувство — когда человек вдруг становится прозрачным стеклом. Смотрит сквозь тебя, словно ты — часть интерьера.
В среду утром я зашла на кухню за чаем. Там сидели две девчонки — Лика и Женька. Они замолчали, как только я появилась.
— Доброе утро, — я натянуто улыбнулась.
— Ага, привет, — Лика отвернулась к окну, Женька уткнулась в телефон.
Я налила кипяток в кружку, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Что-то здесь было не так. Когда вышла в коридор, услышала за спиной:
— Ну и эгоистка. Подумаешь, один раз помочь.
Я обернулась, но дверь кухни уже закрылась.
Вечером, после спектакля, Кира спросила:
— Ты чего такая кислая? Не понравилось?
— Понравилось. Просто… на работе какая-то ерунда.
— Опять эта твоя Олеся?
— Я один раз отказалась её подменить. Один раз за год, понимаешь? И теперь она обижается.
Кира скривилась:
— А ты ей сколько раз помогала?
— Не считала. Много.
— Вот поэтому и обижается. Ты приучила её, что всегда скажешь «да». А когда сказала «нет», она решила, что ты предала. Классическая история: обижаются всегда те, кто привык ездить на других.
Эти слова засели в голове занозой.
В понедельник я пришла пораньше, решив поговорить с Олесей напрямую. Она ходила по залу и переговаривалась с немногочисленными покупателями. Я подошла:
— Олесь, давай обсудим. Ты на меня обиделась?
Она медленно подняла глаза. В них не было ни злости, ни грусти — только холодное безразличие.
— Я? Обиделась? С чего ты взяла?
— Ну ты же перестала со мной разговаривать.
— Мне просто некогда. Работы много.
— Послушай, я правда не могла в пятницу. У меня были билеты…
— Я не просила тебя оправдываться, — она отвернулась. — Всё нормально. Я справилась.
Тон был ледяным. Как будто между нами выросла бетонная стена.
— Олеся, я не понимаю. Я же тебе столько раз помогала!
— И что теперь? Мне перед тобой на коленях ползать? — она резко вскрикнула. — Ты выручила, я сказала спасибо. Всё. Это не значит, что я должна тебе всю жизнь!
— Речь не об этом! Ты просила — я помогала. Ни разу не отказывала. А когда один раз сказала, что не могу, ты устроила мне бойкот!
— Я ничего не устраивала, — Олеся встала, взяла планшет. — Просто поняла, на кого можно рассчитывать, а на кого нет.
Она прошла мимо меня. Разговор был окончен.
Следующие дни превратились в молчаливое противостояние. Олеся общалась со мной исключительно по работе, сухо и формально. Зато с остальными коллегами смеялась, болтала, делилась новостями.
Я видела, как Лика и Женька перешёптываются, когда я прохожу мимо. Я чувствовала себя виноватой. Хотя понимала, что не сделала ничего плохого.
Через неделю начальница вызвала меня в кабинет. Зоя Игоревна — женщина строгая, но справедливая.
— Садись. Что у вас там с Олесей произошло?
Я растерялась:
— Ничего особенного. Просто я не смогла её подменить, и она обиделась.
— Не смогла один раз?
— Да.
— А сколько раз смогла?
— Не знаю… больше сорока раз точно.
Зоя Игоревна откинулась на спинку кресла, сняла очки и потёрла переносицу.
— Понимаешь, ко мне Олеся тоже приходила. Жаловалась, что ты стала отказываться помогать коллегам. Сказала, что коллектив у нас раньше был дружный, а теперь каждый сам за себя.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел.
— Она жаловалась на меня? Серьёзно?
— Не бери в голову. Я в курсе, сколько раз ты подменяла людей. Вижу же график. Просто хочу, чтобы ты понимала. Когда делаешь людям добро слишком часто, они начинают считать это обязанностью. И злятся, когда ты перестаёшь.
— Получается, я виновата в том, что была слишком доброй?
— Нет. Ты просто не обозначила свои правила. Олеся привыкла, что ты всегда соглашаешься. Для неё это стало нормой. А потом ты разрушила эту норму — и она восприняла это как предательство.
Я вышла из кабинета с мутной головой. Неужели помогать людям — это ошибка?
***
Вечером позвонила маме. Рассказала всё, не скрывая обиды.
— Мам, я правда не понимаю. Я же хороший человек!
— Дочка, хороший человек — это не тот, кто всем угождает. Это тот, кто умеет говорить «нет», когда нужно.
— Но она же в меня нуждалась!
— Нуждалась? Или использовала? Подумай: она хоть раз предложила тебе помощь взамен?
Я задумалась. Вспоминала разговоры, ситуации, мелочи. Олеся никогда не спрашивала, как у меня дела. Не интересовалась моими планами. Не предлагала подменить меня, если мне вдруг понадобится. Она просто брала — снова и снова. А я давала — снова и снова.
— Получается, я сама виновата, — тихо сказала я.
— Не виновата. Просто ты не знала. А теперь ты знаешь, как не надо.
На следующий день я пришла на работу с чёткой мыслью: больше никаких оправданий. Олеся подошла ко мне перед обедом — впервые с того момента заговорила сама:
— Слушай, а можешь завтра за меня отработать? У меня записан Мишка к ортодонту.
Я посмотрела ей в глаза. Она улыбалась — обычная, привычная улыбка.
— Нет, не могу.
— Да ладно тебе…
— Нет, Олесь. Не могу.
Улыбка исчезла. На её месте возникло выражение растерянности, потом раздражения.
— Ты серьёзно? Из-за одной пятницы теперь будешь мне мстить?
— Я никому не мщу. Просто у меня свои дела.
— Какие дела? Ты же живёшь одна!
Этот прозвучало резко и больно. Но я не дрогнула.
— Именно поэтому моё время принадлежит мне. И я сама решаю, как его тратить.
— Ну и сиди тогда одна, раз такая принципиальная, — она развернулась и ушла, громко хлопнув дверью.
Лика и Женька переглянулись, потом Женька фыркнула:
— Зазнались тут некоторые.
Я ничего не ответила. Просто вернулась к работе.
Дома я легла на диван и уставилась в потолок. Странное дело — я чувствовала не вину, а облегчение. Первый раз за много месяцев в груди стало легко.
Кира написала вечером: «Ну как? Помирились?»
Я ответила: «Нет. И не собираюсь».
«Правильно. Пусть сама разбирается со своими проблемами».
Прошло ещё несколько дней. Олеся полностью перестала меня замечать. Лика и Женька теперь демонстративно вставали из-за стола, когда я садилась рядом. Один раз я услышала, как Олеся говорит кому-то по телефону: «Нет, у нас в коллективе одна особа возомнила себя королевой. Помочь человеку — ей тяжело».
Меня трясло от бессилия. Хотелось подойти, объяснить. Но я молчала. Потому что поняла главное: люди, которые привыкли брать, никогда не оценят то, что ты даёшь. Они будут злиться только на то, что ты перестал.
Ещё через неделю Зоя Игоревна снова вызвала меня:
— Слушай, я вот что хочу сказать. Мне тут Олеся опять ныла, мол, никто не помогает, все злые. Я ей прямо сказала: ищи няню или меняй график. Мои сотрудники не обязаны жить твоими проблемами.
— И как она?
— Обиделась. Сказала, что я бессердечная. Но это её трудности, правда? У всех дети, у всех жизнь. Она не единственная.
Я кивнула.
— Ты молодец, что начала отказывать, — продолжила Зоя Игоревна. — Я сама когда-то прошла через это. Думала, что если буду всем помогать, меня будут уважать. А в итоге просто сели на шею.
Эти слова почему-то успокоили. Значит, я не одна такая. Значит, это нормальная история, через которую проходят многие.
В пятницу вечером я сидела в кафе с Кирой. Мы ели пиццу, болтали о ерунде, строили планы на выходные.
— Кстати, — Кира наклонилась ближе, — а ты не жалеешь, что потеряла подругу?
Я задумалась. Потом покачала головой:
— Знаешь, настоящая подруга не обиделась бы на то, что у меня есть своя жизнь. Олеся использовала меня. И когда я перестала быть удобной, она просто ушла. Так что я ничего не потеряла. Я освободила место.
— Для чего?
— Для людей, которые ценят, а не требуют.
Кира улыбнулась и чокнулась со мной бокалом с соком:
— Вот теперь ты точно повзрослела.
Я вернулась домой поздно вечером. Включила свет, поставила чайник. Села у окна и посмотрела на город. Огни, машины, чужие окна с тёплым светом.
Раньше мне казалось, что быть одной — это плохо. Что надо цепляться за каждого, кто проявляет хоть каплю внимания. Что надо быть полезной, удобной, готовой помочь в любой момент. Иначе тебя бросят.
Теперь я понимала: меня бросили именно потому, что я была слишком удобной. Потому что я не умела говорить «нет». Потому что мои желания и планы казались мне менее важными, чем чужие кружки и родительские собрания.
Обижаются всегда те, кто привык ездить. Потому что для них ты — не человек, а функция. Удобный инструмент, который должен работать, когда им нужно.
Я больше не хотела быть инструментом.
Раньше я бы сейчас сидела на работе, подменяя Олесю. Торопилась бы обслужить последних клиентов, злилась бы на очереди, мечтала поскорее попасть домой.
А сейчас я дома. Пью чай. Смотрю на снег. И мне хорошо.
— Жену бp0шу и квартиру поделю, — мечтал неверный муж. Но того, что произошло, никак не ожидал